на бетонный пол. Мы с Неверовым продолжали буравить друг друга взглядами, и неизвестно, чем бы кончилась эта дуэль, если бы в помещение с грохотом не влетел запыхавшийся дежурный.

— Эй, лоси чеховские! Быстро все на утреннее построение, на плац! — заорал он, а потом ткнул в меня пальцем. — А ты, Пахомов, к начальнику спецшколы. Бегом, одна нога здесь, другая там!

«Вот же бл*дь, — мысленно выругался я, чувствуя, как внутри всё сжалось. — Уже успели настучать, что я Богдану губу расписал. Конец завтраку. А если на губу отправят — пиши пропало. На гауптвахте кормят раз в сутки, вечером».

Быстро вытеревшись жёстким вафельным полотенцем, на ходу натягивая казённые штаны с гимнастёркой, я вылетел из казармы. Плевать на завтрак. Нужно бежать в штаб.

— Стой здесь и жди, — сухо бросил дежурный офицер на входе в административное крыло, указав на жёсткий деревянный стул возле приёмной.

Рядом на таких же стульях сидели ещё двое офицеров в отглаженной полевой форме. На меня они скользнули лишь мимолётными, ледяными взглядами и явно не собирались делать поблажек или пропускать без очереди. Судя по крошкам белой булки, застрявшим в густых усах старшего лейтенанта у окна, они-то со своим завтраком уже благополучно покончили.

Чёрт. Жрать хотелось до острой, режущей боли в животе.

Две жёсткие тренировки, беготня, нагрузки на пределе молодого тела. А ведь сегодня в расписании ещё английский — два часа, потом обычные уроки, а вечером подготовка к выпускным. С таким бешеным ритмом и казённым спецрационом, если сейчас за драку впаяют внеочередной наряд по кухне или плацу — можно реально ноги протянуть от истощения.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета с тихим щелчком приоткрылась.

Упругой строевой походкой вышел майор, а следом показался сам начальник спецшколы — грузный полковник с седыми висками и цепким, тяжёлым взглядом.

Я подскочил со стула, мгновенно вытянувшись по стойке «смирно». Сердце заколотило по рёбрам тревожным ритмом.

Начальник медленно перевёл на меня взгляд, на секунду задержался на моих не начищенных с тренировки сапогах — а когда бы я успел их начистить? — а затем ровным, металлическим голосом произнёс:

— Курсант Пахомов.

— Я! — гаркнул я на весь коридор.

— Ко мне в кабинет. Быстро.

В кабинете пахло дешёвым табаком, мастикой для пола и перегаром. На удивление, здесь не было ни полковника Зорина из аналитического отдела, ни загадочного Александра Ивановича Хвана. За массивным дубовым столом сидел только сам хозяин кабинета — грузный седовласый полковник.

— Присаживайся, сынок, — спокойно и даже как-то мягко произнёс он, указав на глубокое кожаное кресло напротив.

«Ого, — мысленно хмыкнул я, осторожно опускаясь на край сиденья. — Кажется, порка и гауптвахта отменяются. Очень интересно».

— Буду краток, Пахомов. — Полковник откинулся на спинку и сцепил пальцы в замок. — Руководством принято решение отметить тебя за успехи в учёбе и боевой подготовке. Тебе предоставляется право выбора при поступлении. По окончании спецшколы ты сможешь пойти в Высшую школу КГБ имени Андропова — на любой факультет, который сам пожелаешь. Ты показал отличные, я бы даже сказал, выдающиеся результаты в спорте, феноменально быстро осваиваешь языки, лидерские качества у тебя налицо...

Я сидел и тихо охреневал под этой лавиной полковнической ласки.

Это сейчас что было? Очередная сладкая морковка для глупого подростка, чтобы бежал выполнять приказы с тройным рвением?

Полковник тем временем открыл мою тонкую папку личного дела, пробежался по строчкам и покачал головой:

— Все инструкторы отзываются положительно. Хотя характер у тебя, прямо скажем, тяжёлый. Советую немного поработать над собой...

И тут меня словно током ударило. Я вдруг отчётливо понял: они меня хвалят.

Получается, все эти бесконечные придирки Коваленко, внеочередные наряды по кухне за криво заправленную кровать, изнурительные кроссы и тычки за то, что «не так стоишь, не так свистишь» — всё это было что? Проверкой? «А так-то ты, Пахомов, классный парень»?

— ...потому что есть у тебя одна особенность, Игорь, — продолжил полковник, пристально глядя поверх очков. — Не умеешь ты в коллективе уживаться. Точнее, уживаешься — но только на своих жёстких условиях. Пытаешься прогнуть под себя каждого, кто оказывается с тобой в паре. Заставляешь систему прогибаться под себя. На нашей службе это может сослужить дурную службу, если вовремя не взять себя в руки.

Я сидел с каменным лицом, послушно кивая, а в голодном, истощённом мозгу со щелчком сложился главный пазл.

Да ладно. Неужели думают, что я куплюсь на этот дешёвый цирк с признанием «лидерских качеств»?

Почему имперский пряник прилетел именно сейчас — первого июня восемьдесят шестого? С чего вдруг КГБ решило поиграть со мной в равных партнёров, гарантируя путёвку в самую элитную кузницу кадров страны?

Ответ лежал на поверхности. В макроэкономике.

К лету восемьдесят шестого Соглашение «Плаза», под давлением которого американцы опускали доллар, начало приносить неожиданные плоды. Падение доллара стало лавинообразным, почти неконтролируемым. А главное — хвалёная J-кривая не сработала так, как рассчитывали в Вашингтоне. Торговый дефицит США с Японией упорно не желал сокращаться. Американскому обывателю было плевать на искусственное удорожание японской техники и машин — он всё равно продолжал грести только их, игнорируя детройтский хлам.

Для Банка Японии и для аналитиков КГБ, выстраивающих свои тайные валютные схемы в Токио, наступили смутные времена. Иена укрепилась слишком сильно, японские экспортёры взвыли, и Токио, спасая экономику от рецессии, начал резко снижать процентные ставки. Это были первые, пока ещё тихие предвестники грандиозного безумия — надувания гигантского фондового пузыря, который с грохотом лопнет на рубеже десятилетий. А перд ним маячил «чёрный понедельник» октября восемьдесят седьмого.

Чекисты в Москве поняли: рынок выходит из-под контроля. Их знания снова не сработали и не могли работать в этом хаотичном шторме. Им до дрожи в коленях нужен был новый, точный прогноз от своего ручного провидца.

Но они понимали и другое. Держать такое уникальное оружие под прессом на гауптвахте — смертельно опасно. Сломанный мозг не выдаёт гениальных инсайтов. Раб начнёт саботировать, выдавать фальшивки — и тогда миллиарды КГБ сгорят на токийской бирже синим пламенем.

И они решили разыграть карту уважения. Сделать вид, что видят во мне равного. «Смотри, Игорь, мы даём тебе всё. Лучшие институты, блестящую карьеру. Только работай на нас. Дай нам цифры».

«Охренеть, — мысленно усмехнулся я, едва сдерживая циничный смех. — Как трогательно. Прямо до слёз. Ну давайте, товарищи чекисты, крутите барабан дальше. Посмотрим, кто кого переиграет на дистанции».

—