Шереметев кивнул.

Вперёд вышел протоиерей Дубянский.

Старый духовник Елизаветы держал в руках небольшой запечатанный пакет. Его лицо было усталым, почти серым, но руки не дрожали.

— Сие письмо, — произнёс он, — вручено мне покойной императрицей с повелением открыть в день её смерти, в присутствии Святейшего Синода, Правительствующего Сената и чинов, призванных хранить Российское государство.

Он сломал печать.

Писец принял лист.

И начал читать.

Слова Елизаветы были составлены осторожно, тяжело, по-государственному. Она говорила о грехах прошлого, о тайне, которую приняла на себя ради жизни ребёнка, о вине перед домом Петра, о сыне царевича Алексея, спасённом от гибели, скрытом под чужим именем, по воле отца, великого Петра Алексеевича.

О Петре Алексеевиче Младшем, сыне царевича Алексея и внуке Петра великого.

О его жене, княжне Аграфене Михайловне Долгоруковой.

О сыне их, Данииле Петровиче.

О том, что наследник должен быть явлен России лишь тогда, когда придёт его час.

И этот час пришёл.

В зале не было шума.

Но тишина изменилась.

Она стала плотной.

Тревожной.

Кто-то дышал слишком громко.

Кто-то смотрел на меня так, будто видел впервые.

Кто-то — будто давно ждал.

Когда чтение закончилось, Дубянский поднял голову.

— Мне известно сие дело по исповеди, по воле покойной государыни и по церковному свидетельству, — сказал он. — Представленный ныне Даниил — не самозванец, не сокрытый авантюрист, но законно рождённый и крещёный наследник, о котором государыня знала и которого повелела явить в час нужды.

Он перекрестился.

— Да будет воля Божия исполнена не в страхе, но в правде.

После него вперёд вышел князь Юсупов.

Борис Григорьевич держал другой пакет.

— Здесь письмо Петра Алексеевича, — сказал он. — Написанное незадолго до его смерти. И свидетельства, собранные его верными людьми. Метрические записи Петра Алексеевича младшего и Даниила Петровича. Тайное крещение наследника. Росписи лиц, державших мальчика в безопасности. Завещание его родителей, Петра Алексеевича Романова младшего и княжны Аграфены Долгоруковой.

Он положил бумаги на стол перед сенаторами.

— Я не прошу верить мне на слово. Бумаги перед вами. Печати перед вами. Свидетели перед вами.

Граф Воронцов медленно взял один лист, посмотрел на печать. Передал Трубецкому. Тот — Бестужеву-Рюмину.

Старый канцлер долго смотрел на письмо.

Потом поднял глаза.

— Почерк Петра Алексеевича я видел прежде, — сухо произнёс он. — И печать его дома мне известна. Подделать возможно многое. Но не всё сразу, не спустя десятилетия и не перед лицом стольких свидетелей.

Пётр Шувалов резко поднялся с места.

— Господа! — голос его прозвучал хрипло. — Мы собрались здесь не для того, чтобы поверить в сказку, извлечённую из старых сундуков в час смерти государыни. Россия знает наследника. Великий князь Пётр Фёдорович — законный преемник престола!

— Россия знает то, что ей позволяли знать, — ответил Юсупов.

— А теперь, стало быть, Россия должна принять мальчика, которого вчера не существовало?

— Ему двадцать лет, граф, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

Я сделал несколько шагов вперёд.

Шпага тихо ударила по сапогу.

Анна пошла рядом, на полшага позади. Не пряталась, не опускала головы. Я чувствовал её присутствие так же ясно, как рукоять оружия под ладонью.

Иным в тот миг, наверное, почудилось, что рядом со мной стоит не молодая женщина, а одна из тех древних северных жён, о которых рассказывали в старых сказаниях: не плачут за мужьями в бою — идут рядом.

Я остановился перед собранием.

— Меня зовут Даниил Петрович Романов, — сказал я. — Я не просил рождения в тайне. Не просил смерти родителей. Не просил, чтобы одни люди прятали меня, а другие искали, не понимая даже, кого именно ищут.

Я посмотрел на Петра Шувалова.

— Но раз вы решили вынести дело на свет — решим его до конца.

Он усмехнулся.

— Смело для человека, чьи права держатся на бумаге.

— Права Рюрикова дома держатся не на бумаге. Бумага лишь подтверждает то, что уже было дано кровью, законом и памятью.

Я обвёл взглядом зал.

— Рюрик дал начало Руси. Пётр Великий возвёл Россию в число держав. Их кровь не может быть игрушкой в руках придворных партий. Я не требую от вас любви. Не прошу милости. Не обещаю каждому удобства.

Голос мой стал твёрже.

— Я требую решения.

Где-то за спиной тихо скрипнул стул.

— Или вы признаёте законного наследника дома Петра. Или прямо, перед Богом и Россией, объявляете, что престол отныне принадлежит не праву, а тому, кто успеет первым собрать вокруг себя гвардейцев, золото и иностранных советчиков.

Воронцов медленно отвёл взгляд.

Трубецкой сжал губы.

Пётр Фёдорович побледнел ещё сильнее.

Я повернулся к нему.

— Пётр Фёдорович, я не ищу вашей смерти и не отнимаю вашей чести. Но престол не место для двух государей. Перед вами — свидетельства крови, воли покойной государыни, Церкви и государства. Признайте право — и Россия не станет вашей тюрьмой. Отвергните его — и вы сами выберете путь против России.

Пётр шагнул вперёд.

Лицо его исказилось.

— Вы хотите, чтобы я… чтобы я поклонился неизвестному человеку?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы вы не втянули страну в кровь ради трона, который вам не принадлежит.

— Я — наследник!

— Вы были им, пока Россия не знала правды.

Он рванулся рукой к шпаге.

Екатерина мгновенно схватила его за запястье.

— Пётр Фёдорович, — сказала она тихо.

Но в этой тишине было больше приказа, чем в крике.

Он повернулся к ней.

— Отпусти!

— Не здесь.

— Они…

— Не здесь, — повторила она.

Он выдернул руку, но шпагу не обнажил.

И тогда поднялся генерал-фельдмаршал Бутурлин.

Он был стар. Старше почти всех в зале. Его лицо испещрили морщины, рука опиралась на трость, но стоял он прямо.

Он долго смотрел на бумаги.

Потом на меня.

Потом на знамёна у стен.

— Я служил при государях, — начал он. — И видел, как гибнут царства не от слабости врага, а от нерешительности своих.

Он снял с пояса шпагу.

Медленно обнажил её.

Сталь блеснула в холодном свете окон.

— Бумаги я видел. Церковь свидетельствовала. Кровь его названа. Гвардия стоит.

Он повернулся ко мне.

— Мне не нужен государь удобный. Мне нужен государь законный и способный держать Россию.

Фельдмаршал склонил шпагу.

— Я, Александр Борисович Бутурлин, признаю Даниила Петровича Романова законным императором Всероссийским. И присягаю ему — перед Богом, армией и собственной честью.

В зале стало тихо так, что я услышал, как где-то за стеной глухо ударил барабан.

Первым после Бутурлина поднялся Долгоруков.

— Дом Долгоруковых признаёт государя, — сказал он. — Не ради милости, а ради права и России.

Юсупов склонил голову.

— Я воспитывал его не для тихой жизни. Я свидетельствую за его кровь, разум и честь. Перед вами — государь.

Шереметев ничего не сказал.

Просто шагнул ко мне.

И опустился на одно колено.

Это было сильнее любой речи.

Хозяин дворца. Генерал. Один из богатейших людей России. Человек, который мог бы попытаться сделать из меня удобную фигуру.

Он не