самостоятельный взлёт. Воробьёв в горизонтальном держал курс, на лёгкие порывы ветра реагировал не сразу, но и не запаздывал критично. Школьный курс у него был неплохой — мне это становилось понятно по тому, как он расставлял ноги на педалях, не зажимая. Он сидел в кабине плотно, не елозя, и было видно, что Ил-2 учебный, на котором он сдавал выпускной, был такой же машиной по органам управления, и эта семёрка ему уже знакома по органам управления и по посадке. Это было хорошее начало; на новой машине, незнакомой по органам, я в первые две недели терял с ведомым больше, чем нужно.

После посадки Воробьёв вылез из кабины первым. Спрыгнул с крыла, отряхнул штанину, оглядел полосу.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос.

— Спрашивай, не стесняйся.

— Полоса — короче, чем в школе.

— Короче, ты это правильно увидел.

— На «бис» не хватит?

— На «бис» — хватит. Ты на «бис» сегодня не пошёл. Я бы тебе сам и не отдал. На «бис» — после третьей недели, когда я тебе посадку отдам.

— Понятно, после третьей.

Это была его манера — задать прямой вопрос, услышать прямой ответ, не настаивать. Я по этой манере у него уже понял: с Воробьёвым в воздухе будет работать тихо и без ярких эпизодов, и доживёт он, скорее всего, дольше остальных троих. Это была одна из тех манер, которые в первой неделе выдают надёжность.

Шумилов после обеда сел в семёрку с книжкой в левом нагрудном — я её разглядел через гимнастёрку, по жёсткому очертанию у кармана. В кабине он, как обычно, был без прищура; в воздухе вёл машину медленнее, чем Воробьёв, но точнее по высоте. Это было заметно: высоту он держал почти без сноса, тогда как Воробьёв на сто метров плавал. Шумилов слушал прибор, Воробьёв чувствовал тело. У Воробьёва получалось с земли, у Шумилова — с приборной доски. Я их обоих в первый совместный вылет оценил, и вечером в рабочую тетрадку написал две короткие пометки: «Воробьёв — горизонт, тело», «Шумилов — высота, прибор». В строевом строю эти две манеры дополняли друг друга, если бы их пара получилась. Но они оба были у меня запасными к третьей паре, и пара им — это пока неблизкая перспектива.

Через час мы сели. Шумилов вылез из кабины так же, как Воробьёв — без театра, аккуратно. На земле он коротко прищурился на солнце по привычке. Очки из правого нагрудного он сегодня тоже не достал.

* * *

Двенадцатого июня к вечеру в землянку моей пришёл Кулагин.

Он постучал в косяк — у меня землянка к этому числу уже была с дверной рамой, Сухоруков прислал плотника, и тот за два дня поставил настоящую дверь, грубую, но плотно прилегающую. Кулагин стоял в дверях со своим обычным видом: руки за спиной, чуть склонённая голова.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите.

— Заходи, Кулагин, садись на ящик.

Он вошёл, прикрыл дверь за собой. На столе у меня лежала разложенная карта района. Кулагин на карту не посмотрел, посмотрел на лампу. На ящик не сел — остался стоять, как стоял в дверях.

— Я к вам по личному, — обронил он негромко.

— Слушаю тебя, Григорий Иванович.

— Я как раз Григорий Иванович, — он чуть наклонил голову, словно подтверждал. — Каменск-Шахтинский — это сто шестьдесят километров от Лисок. Двести от Ростова. Двести двадцать от Луганска.

— Знаю по карте, ты у меня в личном деле прописан полностью.

— Я хотел уточнить, командир — Каменск-Шахтинский — пока ещё наш?

Я выдержал секунду. Кулагин стоял, не торопил. У него за спиной висел плотный полог на двери, и через щель у косяка тянуло вечерним степным воздухом — тёплым, с травяной ноткой, той же, что у Анны во всех местах. Я понял, что Кулагин эту полынь сегодня нюхал ещё чаще, чем в первый день в Кашине, и что в этой полыни ему сегодня было слышно что-то такое, чего я не слышал. Он не сказал этого. Я не уточнил.

— На сегодня — наш. По сводкам — линия фронта в районе Изюма и Купянска. Каменск — тыл.

— Спасибо тебе, командир, что прямо.

— У тебя там кто остался, Григорий?

— Отец. Мать. Две сестры младшие. Бабка по матери.

— Слышишь от них что в последнее время?

— Слышал в апреле, письмо было. С майским — пока нет. Майское может ещё дойти, но из Каменска почта медленная всегда.

— Хорошо, Григорий, понял тебя. Если получишь — скажи мне. Если не получишь к концу июня — тоже скажи.

Кулагин помолчал секунду. Потом коротко склонил голову, словно благодарил, и развернулся к двери. У двери остановился.

— Если что — спрошу ещё, командир.

— Спрашивай, не молчи.

Он вышел. Я остался сидеть над картой. Каменск-Шахтинский я нашёл взглядом сразу — городок к югу от Миллерово, на правом берегу Северского Донца. По карте до Лисок, где сейчас стояла линия, было километров сто пятьдесят. По прямой. По реальной обстановке — расстояние, на котором фронт за неделю может сдвинуться, и за две недели — сильно. Я это знал, и в разговоре с Кулагиным не сказал ничего, кроме того, что было в сегодняшней сводке. Это было моё решение и моё правило: никому, кроме самого себя, ничего сверх сводки.

Он у меня в эскадрилье второй человек, у которого семья оказалась на линии, по которой пойдёт это лето. Первый — Ковальчук Степан Андреевич, у которого Полтавщина под немцем уже восьмой месяц. Третий и четвёртый — это я считал в уме, не зная пока, кто это будет. Прокопенко с Полтавщиной я в этот счёт не включал; он был не лётный состав, и его линия лежала в другом регистре. У Прокопенко за зиму с этим уже было своё. Я смотрел на карту и думал, что в этой эскадрилье к концу августа таких людей с прямой нитью к фронтовой полосе будет больше четырёх. Кулагин с Каменском. Ковальчук Степан с Полтавщиной — уже под немцем, ниточка тянется давно. Бабенко с Кубанью — пока тыл, но Кубань — это полоса, по которой может пойти, если фронт ляжет южнее, чем сейчас. Воробьёв с Ивановом — Иваново сейчас глубокий тыл, и там, дай Бог, останется тылом. Шумилов с Москвой — Москва вот уже как полгода в безопасности. Я считал, и в