протиснуться мимо Мэтью, чтобы войти. Показная галантность ей не понравилась. Звякнул колокольчик, пожилой продавец за стойкой поднял голову и внимательно оглядел посетителей, не выказывая ни узнавания, ни доброжелательности, хотя Элинор бывала в магазине, наверное, не меньше сотни раз, после чего вернулся к своему чтению.

– Я пойду посмотрю художественную литературу, – сказала Элинор.

Она с потаенным вздохом была готова к тому, что он за ней последует, но он изобразил деликатность и отправился к полкам с книгами по истории.

Элинор неторопливо листала книги. Она обнаружила «В краю лесов», один из тех немногих романов Гарди, которые она не читала, старое издание хьюзовского «Ястреба под дождем» и «Сына президента» Фэй Уэлдон. Довольная своей добычей, она отнесла книги к стойке. Как обычно, владелец принял однофунтовую монету и с отвращением уставился на нее[7]. Потом сказал:

– Вообще-то банкноты пока что законное платежное средство.

– Конечно, – сказала Элинор.

– Вы не обязаны сразу сдаваться. Они этого ждут, но вы не должны сразу опускать руки.

Кто эти «они»? – подумала Элинор. В разговорах с букинистом это никогда и не прояснялось.

– Ну, я не против монет, – сказала она.

– Вы позволяете им что-то отнять без боя – и кто знает, чего они захотят в следующий раз, – сказал продавец. – Когда они пришли за шиллингами, я молчал…

Элинор пробормотала что-то в знак согласия, принимая сдачу.

– Потом придут за нашими марками, – сказал он ей вслед. – Оглянуться не успеете, придут и за самой королевой.

Мэтью поймал ее взгляд – он стоял у полки с биографиями недалеко от входа – и с улыбкой закатил глаза. Как будто они заговорщики, а то и друзья.

– Пойдемте теперь выпьем чаю? – предложил он.

Элинор безропотно согласилась. Она хотела выпить чаю, и, видимо, без него это теперь не удастся. Но Элинор снова обратила внимание на то, что рубеж между вежливостью и пассивностью почти незаметен. Наверное, неудивительно, что волевого человека вроде Веры она раздражает.

В городе было только две чайных, и поскольку никого, имеющего отношение к школе, в «Уютный чайник» не пускали с 1979 года (что было несправедливо, поскольку инцидент произошел со школьницами, а не с преподавательским составом), все неизменно оказывались в «Бетти». Элинор не возражала, «У Бетти» было милым местом. Чайная открылась во времена, когда Элинор еще не преподавала в Св. Анне, мисс Гамильтон уверяла, что чуть ли не до войны. Оставалось неясным, стирал ли кто-нибудь скатерти за истекшее время.

Оба заказали по чайничку чая. Элинор выбрала песочное печенье, Мэтью – фруктовый скон.

– Как прошли первые уроки? – спросила Элинор, когда они сделали заказ.

Он печально улыбнулся:

– Девочки оказались не совсем такими, как я ожидал.

– А чего вы ожидали?

– Я думал, они будут более… покладистыми. В смысле, по сравнению с мальчиками.

– А!

– Глупо было этого ожидать, – сказал он, – теперь-то я понимаю.

Им принесли чай и выпечку. Два отдельных чайника, Элинор это всегда ценила. Она понимала, что чай в чайнике должен настояться, чтобы достичь предпочтительной для нее крепости, но налила себе сразу же, чтобы сделать паузу в общении. Мэтью поступил так же. Некоторое время они были заняты ритуалом помешивания, передачи друг другу маленького кувшинчика с молоком и отхлебывания первого глотка недозаваренного чая.

– Ну и конечно, еще эта бедная девочка, которой стало плохо на первом же моем уроке, – сказал Мэтью.

– Диана, – кивнула Элинор, аккуратно разламывая песочное печенье надвое. – Да, неудачно получилось.

– Остальных было практически невозможно утихомирить после того, как ее увели. – Он откусил кусок от скона, к подбородку, прямо под нижней губой, прилипла большая крошка. Элинор изо всех сил постаралась не пялиться на нее. – Как она там?

– В порядке. Медсестра говорит, что все будет нормально.

– Странно это все. – Он снова укусил скон, и крошка, к облегчению Элинор, упала. – Какой-то припадок, как вам кажется?

– Это же только рука, – сказала Элинор, – и продолжалось совсем недолго. – Но она снова забеспокоилась, вспоминая бледное, изможденное лицо Дианы. Она добавила, стараясь успокоить скорее себя, чем Мэтью: – Иногда наши тела ведут себя странно. – От слова «тела» ей стало неловко. Глупость какая, укорила она себя.

Какое-то время они пили чай молча.

Мэтью наконец заговорил:

– Вам не бывает одиноко? Тут такая уединенная жизнь, в этой школе на краю утеса.

– Вдали от общества? – отозвалась она с улыбкой.

– Ну, не в том смысле, что вы от всего защищены. Просто очень далеко от всего, нет?

– Вряд ли любому подойдет, – согласилась Элинор. – Но я думаю, некоторым людям нужен покой.

– А он тут есть?

– Ну вы должны были заметить.

– Я не имею в виду пейзаж и прочий антураж, – сказал он. – Но… вы чувствуете покой? Мне иногда кажется, что если человеку трудно найти покой, ему будет трудно где угодно.

Элинор не вполне понимала, о себе он говорит или о ней. Она осторожно сказала:

– Мне не кажется, что человеку может быть всегда спокойно. А вы думаете, так бывает?

Он поставил чашку на стол.

– Я всегда поражался тому, как невозможно понять, что происходит в голове у другого человека. Ты понятия не имеешь, какой кажется жизнь кому-то другому, не тебе.

– Ну, можно постараться встать на место другого, – сказала Элинор, мысленно поморщившись от собственной чопорности.

– Да, но все равно мы лишь пытаемся встать на чье-то место. То есть если вы сочувствуете другим людям, вы просто представляете себе, что это вы, – и в результате сочувствуете себе, нет?

Он склонен, что ли, к таким вот разговорам, подумала Элинор. Она для этого недостаточно выспалась. Вера однажды сказала, что в ней есть что-то, вызывающее людей на откровенность. (В этом наблюдении слышалось явное порицание.)

Увидев ее выражение лица, Мэтью сказал:

– Простите. Не знаю, что на меня нашло. Налить вам еще чаю? – Он резко потянулся к чайнику и опрокинул кувшинчик с молоком. – Черт! Простите. – Торопливо хватая салфетки, он попытался вытереть лужицу на столе. – На вас попало?

Несколько капель на юбку попало, но Элинор сказала:

– Нет-нет. Не беспокойтесь.

Она помогла ему промокнуть молоко, и поскольку его действия были достаточно бурными, чтобы привлечь внимание, официантка принесла им новый кувшинчик.

Мэтью притих и словно пал духом. С преувеличенной осторожностью он налил Элинор чаю в ее пустую чашку, потом себе из второго чайника, так и не открыв рта. В Элинор снова проснулась жалость.

– Вы хотите когда-нибудь вернуться в Норфолк? – спросила она.

– Чтобы там поселиться? Нет. Местность, откуда я родом, всегда казалась мне слишком уж тесной. Все про всех вокруг всё знают.

– Ну, – сказала Элинор, – не сомневаюсь, что в Святой Анне вам понравится.