– Волосы за плечо. Вынь одну грудь наружу, коснись ее, сожми в руке, направь на меня. Так.

Исчезает под тканью. В комнате тихо. Из-за окна доносится приглушенный растушеванный шум города.

– Теперь обе груди, – говорит он из-под черной ткани, мне виден только глаз-объектив, а еще крошечное белое существо, плывущее вдали, внутри стекла, – я сама.

– Опусти руки. Подбородок вверх, шею прямо. Смотри на меня, Джорджия.

Его работа постепенно захватывает всю студию. Коробки фотобумаги, бутылки, лотки и кюветы. Он зашторивает окна и наполняет ванну проявителем. Это временно, объясняет он. Он охвачен пожаром – и я поражена тем, насколько он одержим этой женщиной.

Бывает, он произносит одно-единственное слово – «прекрасно», а потом пересекает комнату несколькими размашистыми шагами, берет меня за подбородок и разворачивает мое лицо едва заметно вправо или влево, так, чтобы свет падал по-другому, и в эту секунду я становлюсь кем-то совершенно иным.

Однажды в феврале он приходит домой из своего бюро в Галереях Андерсона необычно рано.

– Сегодня концерт Лео Орнштейна! – объявляет он и размахивает в воздухе билетами.

– Как чудесно!

– Но сначала надо воспользоваться светом из окна.

Он вытаскивает камеру на середину комнаты.

– Но ведь перед окном радиатор.

– Ты на него встанешь.

– Я не доверяю этой старой развалине.

Но он уже готовит пластинки.

– Давай, – говорит он.

Натягивает перед окном полотно, не такое уж прозрачное, я говорю ему об этом, но оно делает свет именно таким, каким ему хочется. Я оставляю рисунки на столе и залезаю на батарею. В стопы впиваются перекладины радиатора – теплые, но держать на них равновесие непросто.

– Голой, – говорит он.

Я сбрасываю халат.

– Выпрямись.

– Мне холодно!

– Подними руки.

– Я упаду.

– Никогда, – говорит он.

Он задирает объектив повыше. Радиатор фыркает, мои руки вытянуты над головой, кончики пальцев касаются стены, спину обжигает зимний холод. Я задерживаю дыхание, натянутая точно струна, от болезненной неподвижности по телу пробегает электрический разряд.

– Идеально, – говорит он.

Так и получится. Рассеянный свет подчеркивает форму груди, бедер, ягодиц, едва намечает рельеф ребер. Я на этом снимке длиннее и выше, лицо отрезано. И понимаю, что мне так нравится больше, нравится быть странным образом отсутствующей – торсом женщины, собранной из воздуха. Я стала вожделеть того, как пристально он смотрит на меня, когда я ему позирую, будто бы я лишь тело. Ни стеснения, ни мыслей. Чистое чувствование. В этом есть странная свобода, и она становится топливом для моей живописи.

В тот вечер Орнштейн играет сплошь абстрактную музыку – резкий диссонанс, который обретает странную убедительность по мере развития композиции. Рука Стиглица соскальзывает мне на колено, в то время как молодой человек играет, склонив темную голову и прислушиваясь к звуку внутри звука, и его пальцы неистово носятся по клавишам. Пока музыка наполняет зал, высокие окна удерживают снаружи зимнюю ночь и город – мир, который мы, сами того не ведая, уже покинули, с напряженными, похожими на мрамор женскими лицами, пришпиленными к темным платьям.

После мы выплескиваемся на улицу – мешанина тел, муфт, пальто и шляп.

– Ты что-то притихла, – говорит он, когда мы останавливаемся на углу. Луна висит впереди между домами. – О чем задумалась?

Я беру его под руку. Мы переходим через улицу. Под ногами тротуар.

– Просто чувствую музыку, – говорю я. – Все, что он играл. Это было почти безумие. Как будто ему было жизненно необходимо сыграть каждую ноту. Как будто он играл в последнюю ночь перед концом света.

Он обнимает меня, прижимает к себе.

Я смеюсь.

– Он меня буквально на части разобрал, и теперь ты идешь по улице с обломками человека, кожа меня еле-еле удерживает внутри.

На следующее утро, после кофе с сухарями, я вычищаю крошки у него из усов и выставляю его за дверь. Убираю со стола, заправляю наши постели, придвинутые вплотную друг к другу; музыка, услышанная накануне, продолжает звучать во мне, пока я разглаживаю простыни. Это ощущение невозможно описать: я проживаю самое обычное утро и в то же самое время стою на краю, за которым – бескрайняя бездна. Желтые стены словно подрагивают, как осколки цветного света.

Птица проносится мимо окна.

Я иду в заднюю комнату и достаю наброски, которые делала прошлым летом, когда ездила смотреть природный мост в Вирджинии. Вспоминаю, как проходила под ним, вспоминаю запах зелени, холодный серый цвет скалы и как, обернувшись, увидела оранжевую зарю, окрасившую края моста.

Я оставляю рисунки на столе и начинаю новый набросок. Линии на бумаге, тень за тенью, без подробностей – не мост, каков он есть на самом деле, а то, как он сразил меня в мгновение, когда я оглянулась, посмотрела назад, а там – мох вспорот лучом.

Следующие несколько дней я работаю над цветами каменного моста.

Сначала пробую пастель. Подходящая плотность и непрозрачность, но слишком большой контраст между оттенками: оранжевый и синий плохо сочетаются. Расстроенная и разочарованная, убираю за собой и отдраиваю стол, пока не вернулся Стиглиц и не начал расспрашивать, над чем это я работаю.

– Еще не совсем готово, – говорю я.

– Покажи то, что не готово.

– Нет. – Я тащу его к постели. – Давай займемся кое-чем другим.

Несколько дней спустя я раскладываю масло, кисти и чистый холст. Для начала – закрученный в петлю росчерк, вкрапления розового и голубого в обрамлении оттенков слоновой кости.

Что я испытала с ним прошлой ночью в нашей маленькой кровати: ночь лилась через окно в потолке и его дыхание на моей коже было жаркое, обжигающее. Меня охватывает дрожь, когда вспоминаю. Алый, подмешанный в красный, покидает кончик кисти, вот тут – маленькая внезапная вспышка яркости.

Ему я по-прежнему не показываю.

На следующий день, оставшись одна, кладу обе работы рядом. Первая, пастельная, обладает той плотностью, которая мне нужна, но цвета не ладят друг с другом: оранжевый и синий – будто два отдельных мира. В работе маслом упор на форму – это почти графика – и очертания ближе к тому, чего я ищу, но цвета ощущаются слабо, их почти нет.

Я устанавливаю на мольберт чистый холст и рисую заново. Формы обретают сияние, я никогда еще не использовала таких ярких цветов. В груди все напряжено: холст сопротивляется, я давлю на него, он прогибается, и холодные певучие оттенки фиолетового и синего пронизывает теплом. Кажется, картина уже существует на холсте, а я ее оттуда выстругиваю.

Готово. Отступаю на шаг назад и бросаю взгляд на часы. Я и не представляла, что уже так поздно. Внутри меня какое-то серебристое метание. Тело оголено до костей.

Едва темнеет, он возвращается домой. На этот раз я не стала задвигать мольберт в угол, оставила его в центре комнаты, и