раскрылись огромные черные крылья, тень от которых поглотила половину прохода. Он смотрел на меня не с радостью, не с облегчением, а с холодной, расчетливой оценкой хищника, взвешивающего добычу. А затем его взгляд скользнул на Карста, и в тех бездонных углях вспыхнула мгновенная, безраздельная ярость, чище и страшнее любой ненависти.

Мир сузился до одной точки, до этого искаженного лица. Я не мог поверить. Отказывался. Миада. Она добралась и до него. До моего брата. Скрутила его душу своими чёрными, ядовитыми корнями и вывернула наизнанку, оставив только эту оболочку, наполненную мраком. Из моего горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, звук разбивающегося сердца. Я мотал головой, отрицая, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя этот морок, шепча в давящей пустоте, что вдруг нас окружила:

— Нет… Нет, нет, нет… Брат… что они с тобой сделали… Что она с тобой сделала…

— Терас… — его голос. Голос Кариона, но чуждый, пугающе грозный, с металлическим отзвуком, режущим слух. В нём не осталось и капли тепла, ни искорки того знакомого задиристого тона. — Я пришёл вытащить тебя отсюда.

Вытащить? Куда? В какую преисподню? В ту, что теперь отражается в его глазах? Смотря на это живое воплощение тьмы, мои легкие отказались работать, воздух не поступал, и перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Ты… — я запнулся, слова застревали в горле, словно острые осколки стекла, раня изнутри. Я видел его, но мозг отказывался принимать, складывать ужасную картинку в целое. — Что же с тобой сделали… Брат…

— Кто рядом с тобой? — Карион прошипел, и его длинный, острый коготь, больше похожий на изогнутый клинок, указал на Карста. Жест был полон такого немого презрения, что по коже пробежал мороз.

Карст вцепился в мою руку так, что его пальцы, холодные и дрожащие, впились в плоть почти до кости, но я не чувствовал этой боли — её затмевал всепоглощающий, дикий страх, исходящий от него волнами. Его тело мелко и часто дрожало, как в лихорадке, а в широко распахнутых глазах, полных слёз ужаса, читался чистый, животный инстинкт перед тем, во что превратился мой брат.

— Это… Карст, — я выдохнул, заслоняя его собой, делая шаг вперед, вставая между этим перепуганным мальчишкой и чудовищем, в которое обрамили моего брата. Голос мой звучал хрипло, но твердо. — Он помог мне. Он рисковал всем. Своей жизнью.

Карион лишь хмыкнул, и звук этот был пугающе неестественным, словно скрежет камней под землей. Его теперь уже, чёрные, бездонные глаза сузились до щелочек.

— Я забираю тебя, и мы уходим. Сейчас.

— Нет! — мой голос сорвался на крик, рожденный не злостью, а пронзительным отчаянием. — Нет, брат, мы должны взять его с собой! Они найдут его! Они убьют его за это предательство, за помощь мне! Мы не можем его бросить здесь! Не можем!

— Терас, — в его голосе прозвучало нетерпение, которое пугало куда больше, чем любая ярость. — Мне хватит сил перенести только тебя. Этого… — он брезгливо, словно от чего-то гадкого, кивнул в сторону Карста, — этого оставим. Его судьба нас не касается.

Что-то во мне надломилось с тихим, внутренним хрустом. Не предательство. Нет. Это был не он. Это не мой брат говорит. Это говорила в нем та чужая тьма, что его пожирала, та сила, что выжгла его душу. Собрав всю свою волю, всю ярость, всю боль в один стальной кулак, я оттолкнулся от стены, выпрямился во весь свой измученный рост, игнорируя пронзительную, разрывающую боль в ребрах, спине, ногах. Мир поплыл, закружился, но я устоял, впившись взглядом в эти чужие, страшные глаза.

— Нет, брат! Я его не оставлю. Я не стану таким, как они. Как те, кто это с тобой сделал. Я не оставлю того, кто протянул мне руку, когда все другие были кулаками.

Карион зарычал — низко, по-звериному, и от этого рыка задрожали камни под ногами. Воздух снова задрожал, застучав в висках кровавым молотом. От его огромных крыльев потянул ледяной, мертвый ветер, несущий запах праха и серы.

— У меня нет на это времени, Терас! — его голос гремел, будто гром под землей, сотрясая стены пещеры, с которой посыпалась мелкая каменная крошка. — Меня ждет моя пара!

Тишина. Гулкая, оглушительная, наступившая после этих слов. Они не доходили до сознания, отскакивая от какой-то внутренней стены, не желая складываться в смысл.

— Твоя… кто? — прошептал я. И тут пазл в моей измученной голове с ужасающей, неотвратимой ясностью стал складываться. Крылья. Преображение. Холодная мощь. Ищейка. Он нашел свою пару. И она… она приняла его. Подарила это преображение. Связала с собой навсегда. Мысль была такой неожиданной, что на мгновение я онемел полностью.

Я открыл рот, чтобы возразить — чтобы крикнуть, что не уйду, что скорее умру здесь, чем брошу того, кто рисковал всем ради меня, и пойду с этим… с этим призраком моего брата. Но слова застряли в горле, перекрытые новой волной ужаса, пришедшей уже извне.

Из глубины пещеры, по сырым, резонирующим стенам, донеслись четкие, ритмичные, зловеще знакомые шаги. Не один, не два — целый отряд, движущийся строем. И приглушенные, но неумолимо приближающиеся шипящие голоса, от которых кровь стыла в жилах. Адреналин, что еще секунду назад давал мне силы спорить, держаться, обратился в чистый, неконтролируемый, парализующий страх. Конец. Они нашли нас.

— Стража… — прошептал Карст, и его шёпот был полон такой безнадежности, что сердце сжалось. Его пальцы впились в моё плечо. Его дыхание стало частым и поверхностным, сердцебиение — бешеным, отчаянным стуком загнанного зверя, и я чувствовал его через тонкую ткань рубахи, как эхо собственного ужаса.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать само по себе. Каждый удар отдавался в висках невыносимой болью. Я видел, как Карион оскалился, обнажая клыки. Из складок его тёмного, будто впитавшего в себя весь свет облачения он рывком, с неестественной ловкостью, достал небольшую стеклянную склянку. Внутри плескалась мутная, густая жидкость, мерцавшая тусклым, больным светом. Без колебаний, одним резким движением, он опрокинул её в горло. Я услышал, как его челюсти сошлись с отчетливым, костяным хрустом. Его руки, сжатые в кулаки, прижались к бедрам, впиваясь, казалось, в собственную плоть. Всё его тело напряглось, извиваясь в немой, страшной борьбе, сухожилия на шее выступили. Казалось, он пытался удержать внутри себя рвущегося на свободу демона, готового разорвать его изнутри. По его лицу, искаженному