плюс человек за пультом детектора, который вчера, кажется, впервые за сезон выкрутил стрелку честно.

Я застонала и спрятала лицо в одеяло.

— Вот, — удовлетворённо отметил Макс. — Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное.

* * *

Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.

А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, — вот это олимпийская дисциплина.

Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись — и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.

— Спокойнее, — шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку. Мою, между прочим. — Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.

— Между наминичего не было.

— Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. — Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. — Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.

— Ещё слово, — сказала я сладко, — и я расскажу стране, как ты во сне обнимаешь подушку и зовёшь её «мам».

— Я не зову подушку «мам».

— А я не давала сольный концерт. Видишь, как славно врать вдвоём. Прямо семейный подряд.

Он засмеялся — громко, открыто, так, что обернулась половина кухни, — и я с ужасом поняла, что вид смеющегося Макса делает со мной примерно то же, что вчерашняя ночь: аккуратно вынимает у меня позвоночник и прячет туда, где мне его потом не найти.

* * *

В исповедальне меня поджидала засада.

— Расскажи нам про вчерашнюю ночь, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я физически ощутила, как редактор смены придвигается к микрофону и потирает ладошки.

Я включила лицо профессионала. Лицо у меня хорошее, тренированное — врёт убедительнее, чем я сама.

— Мы прекрасно пообщались, — сказала я. — Обсудили стратегию на следующее испытание. Оченьпродуктивно.

— Вероника. У вас в комнате четыре камеры.

— Ночной режим. Ничего не разобрать.

— Разобрать достаточно. А расслышать — тем более.

— Это телевизор, — не моргнув, сказала я. — Документальный канал. Дикая природа. Брачный сезон у каких-то крупных, очень голосистых млекопитающих.

Пауза в динамике. Долгая. Оценивающая.

— У вас в комнате нет телевизора, — сказал голос.

— Тем удивительнее, что было такгромко, — парировала я.

Голос помолчал. А потом сказал — почти с уважением:

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты врёшь мне прямо в камеру, с каменным лицом, и почти убедительно. Из тебя вышел бы или великий политик, или великий преступник. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я всё крепче подозревала, что в этой студии прохожу по ведомости как «крепёжные изделия».

* * *

Снежану я застала там, где меньше всего хотела её видеть, — вплотную к Максу.

Она перехватила его у окна, пока я отдувалась в исповедальне, и теперь стояла непозволительно близко, уложив идеальный пальчик ему на предплечье — на то самое, с татуировкой, которое я ещё вчера ночью… неважно.

— Максик, — мурлыкала она. — Ты сегодня на брифинге был такой собранный. Настоящий мужчина. Не то что некоторые, кто на вышке визжал на всю область.

«Некоторые» — это, разумеется, был изящный реверанс в мою сторону.

— Угу, — сказал Макс и убрал руку. Снежана терпеливо вернула пальчик на место.

— Я ведь по-дружески, — продолжила она, понизив голос ровно настолько, чтобы я гарантированно услышала. — Просто… когда всё это кончится — а оно кончится, Максик, — тебе будет нужнанастоящая. Не та, что рядом ради игры. Ты к ней приглядись. Она же вся — расчёт. Холодная. Всё время что-то прикидывает, взвешивает. Разве это любовь? Это работа.

И уплыла, оставив за собой шлейф духов и аккуратно подложенную под нас мину.

Я подошла.

— Что, спелись? — спросила я небрежно, хотя внутри всё неприятно подобралось.

— Она считает, ты холодная и расчётливая, — сообщил Макс, глядя ей вслед.

— А ты что считаешь?

— А я вчера трижды имел возможность убедиться, насколько ты холодная, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Готов оспорить в любом суде. С доказательствами.

Я фыркнула. Но слова «расчёт» и «работа» застряли у меня где-то под рёбрами противной занозой.

Потому что в одном Снежана была права, сама того не зная: я действительно приехала сюдаработать.

И чем дальше, тем хуже у меня это получалось.

* * *

Сорвалась я ближе к вечеру. И, что характерно, не я одна.

Мы столкнулись в коридоре у нашей комнаты: я тащила из прачечной охапку постельного белья (символично, я оценила), он возвращался с тренировки, и разойтись в узком проходе мы не могли чисто по законам физики, которую я в этом доме уже устала проклинать персонально.

— Подвинься, — сказала я.

— Сама подвинься. Ты с бельём — тебе сподручнее.

— Я с бельём — мне, наоборот, сложнее, гений.

— Тогда стой и жди, пока пройду я.

— Я тут вообще-то живу!

— Я тоже. Со вчерашней ночи — особенно близко к телу.

— Ещё одна шутка про вчера, — прошипела я, наступая, — и я задушу тебя этой наволочкой, и вся страна будет аплодировать стоя.

— Обещания, обещания, — выдохнул он, наступая в ответ.

Мы оказались нос к носу. Бельё между нами. Воздух, как всегда в радиусе двух метров от этого человека, мгновенно загустел до состояния «дышать теперь опционально».

И тут случилось то, что случилось.

Мы потянулись друг к другу. Одновременно.

Не он ко мне, не я к нему — оба, в одну и ту же секунду, как два магнита, которым осточертело притворяться разнополюсными.

Бельё рухнуло на пол грустной белой кучей.

Его пальцы зарылись мне в волосы, мои вцепились в его футболку, и наши губы встретились ровно на полпути — голодно, зло, с тем же незакрытым счётом…

— О, бельё! — раздался жизнерадостный голос Гарика, который вырулил из-за угла с пустой корзиной и затормозил, медленно сканируя композицию: я, Макс, гора простыней на полу и наши руки в местах, далёких от стирки. — Ой. Вы… уронили.

Он наморщил лоб, честно пытаясь сложить два и два. Два и два упорно не складывались.

Гарик решил не рисковать единственным, что у него работало без перебоев, — добродушием.

— Я попозже зайду, — дипломатично сообщил он. — Стирка подождёт. Вы тут… поднимайте.

И удалился, явно гордясь, что так тактично разрулил неловкую ситуацию.

Мы стояли среди рассыпанного белья, тяжело