Снежана, что характерно, не пропала. Снежане дали собственное шоу — что-то про разоблачения и интриги, ровно по её профилю. Я даже посмотрела один выпуск. Снежана сияла, драпировалась о камеру и говорила о себе в третьем лице. Каждому свой формат. Ей — этот. Искренне желаю ей рейтингов. С безопасного расстояния.

Дениса я иногда встречаю — он, как и обещал, ушёл красиво и приземлился мягко. Кажется, у него кто-то появился. Надеюсь, она ценит, что ей достался единственный мужчина на свете, который извиняется перед дверными ручками за статическое электричество.

* * *

А мы с Максом просто живём.

Не в кадре. Без сценария. Без «решающего момента» под музыку.

Он по-прежнему покупает по утрам два круассана и отдаёт мне лучший — только теперь второй не черствеет на столе, потому что есть кому его доесть.

Он по-прежнему молчит, пока не выпьет кофе.

Я по-прежнему ругаюсь с тостером, и Макс по-прежнему смотрит на это так, будто я — лучшее реалити, которое он видел в жизни.

«Не переключай, — говорит он. — Тут сюжет».

Иногда, очень редко, нас узнают на улице. «Ой, это же вы! С того шоу! Вы что, всё-таки вместе?!» И в глазах — недоумение, потому что по монтажу, по финалу, по «развязке сезона» мы должны были разойтись навсегда.

Страна так и не увидела, как он приехал ко мне без камер. Этого не было в эфире. Этого не было ни в одном формате.

Так и должно быть. Лучшее в нашей жизни в кадр не попало. И не попадёт.

Камеры остались там — собирать любовь из света и музыки, для тех, кому нужен решающий момент и мягкий наезд. Пусть собирают. Это их работа.

А у нас работы больше нет. У нас есть тесная квартира, которая стала чуть просторнее. Цветок, который мы наконец-то вместе не уберегли и завели новый. Коробка батончиков, которая не кончается, потому что Гарик шлёт ещё.

И мы.

* * *

Вчера он спросил, не жалею ли я.

— О чём? — не поняла я.

— Что не дописала тот репортаж. Что сожгла карьеру. Что выбрала… вот это. — Он обвёл рукой нашу нелепую, тесную, несмотрибельную жизнь. — Несмотрибельный формат.

Я подумала.

Я приехала на то шоу с одним готовым приговором и одним заточенным заголовком. Я знала про любовь всё — как её собирают, где подвох, под каким ракурсом снимают. Я была уверена, что распознаю фальшивку с первого кадра.

А настоящее меня обмануло. Прошло мимо всех моих прогнозов, выломалось из всех моих форматов, не влезло ни в одно лекало. Я чуть не проглядела его. Чуть не растоптала. Спохватилась на самом краю — над пропастью, с опозданием на один шаг.

Но всё-таки спохватилась.

— Нет, — сказала я. — Не жалею. Знаешь, я десять лет писала, что настоящей любви на этих шоу не бывает. И была права. Её там и не бывает. — Я улыбнулась. — Она случается потом. Когда выключают камеры. Когда заканчивается формат. Когда никто уже не снимает — и можно наконец просто быть.

Он притянул меня к себе.

— Звучит как ужасный материал для колонки, — сказал он мне в макушку. — Ни драмы, ни вылетов, ни Снежаны. Сплошное счастье. Кто это будет читать?

— Никто, — согласилась я счастливо. — Совершенно несмотрибельно. Ни одного решающего момента.

— Ни единого, — подтвердил он.

И, в кои-то веки, ни одна камера в мире не зафиксировала, как я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, профессиональный циник и автор десяти злых колонок, шагнула эти последние десять сантиметров сама — и на этот раз долетела.

Без страховки. Без формата. Без падений.

«Чудно», — подумала я.

И на этот раз даже думать не стала добавлять что-то ещё.

Просто чудно.

И этого было достаточно.

Достаточно для не моего формата.