Он всё ещё выглядит озадаченным, неуверенным, но туман в голове у него слегка рассеивается, когда он медленно и беззастенчиво оглядывает её с ног до головы. Вернувшись взглядом к её глазам, он говорит:

— Морган Слайк.

— Классное имя. Моя любимая порода лошадей — морган. До переезда у меня был такой. Красавец. И сильный ужасно.

Всё это ложь, но пришла она сюда не для того, чтобы говорить правду.

Он смотрит мимо неё, в сторону подъездной дорожки.

— А где твои колёса?

— Я пешком. Я вообще много хожу. Только что раздобыла карты здешних троп. Тут, похоже, отличные места для походов. Люблю держать себя в форме.

— Ты имя сказала, — вспоминает он.

— Конни Купер. Друзья зовут меня Сиси.

Он выглядит так, будто способен простоять здесь весь день, пребывая в ступоре, и Вида пытается изящно проложить себе дорогу внутрь, слегка его поманив:

— А ты в отличной форме. Я, когда ездила в город туда-сюда, видела тебя во дворе, видела, как ты тренируешься. Ты что, в футбольной команде? Осенью я буду в выпускном классе в старшей школе Лонг-Вэлли.

Она не может понять, сомневается он в её словах или просто у него между ушей стоит слишком тормозной компьютер. Когда он снова проводит рукой по лицу, до неё доходит, что он уже с утра — в девять часов — чем-то основательно накачан.

— Я на второй год осталась, — добавляет она, — вляпалась в одну хреновую историю. Не дождусь, когда уже покончу со всей этой школой.

Он чуть выпрямляется.

— Учителя с ней покончили ещё сто лет назад. Им вообще насрать. Теперь всё это просто отсидка, и для них, и для нас.

— Это уж точно правда.

— Отсидка.

Когда он так и не приглашает её войти, она говорит:

— Может, я хоть с твоими предками поздороваюсь.

— Ну, типа познакомишься.

— Ага.

— Дома никого, кроме меня.

Она склоняет голову набок.

— Тогда чего это я торчу тут на крыльце? Боишься меня, Морган Слайк?

Он настолько выплывает из тумана, что даже улыбается.

— Может, и боюсь.

Он отступает в сторону.

— Может, хочешь зайти на завтрак, Сиси?

Входя в дом, она спрашивает:

— Ты готовить умеешь?

— Понедельничный завтрак — дело особое. Понедельничный завтрак — это не про готовку.

Он закрывает дверь и идёт обратно по коридору.

Следуя за ним, она спрашивает:

— А про что тогда понедельничный завтрак?

Кухня обставлена в нарочито деревенском стиле. Узловатый сосновый стол, четыре стула с подлокотниками и зелёными подушками на завязках.

— Согрей стул, — говорит он.

Из шкафа он достаёт два высоких стакана и ставит на стол.

— Я праздную мимозами.

— А что празднуешь?

— Понедельник.

Он открывает холодильник.

— Понедельник — мой праздничный день.

Он вынимает с дверцы пакет апельсинового сока и несёт его к столу.

— А почему понедельник? — спрашивает она.

— Выходные — чтобы бабки делать. Понедельник — чтобы заниматься тем, ради чего я их делаю.

Наливая каждому по полстакана апельсинового сока, она спрашивает:

— А где ты по выходным работаешь?

— Везде понемногу, — отвечает он, открывая встроенный под столешницу винный холодильник и доставая бутылку охлаждённого шампанского. — Работаю тут и там, где придётся, где есть работа по моей части.

— И что это за работа такая?

— Такая, где платят много, а ты даже не вспотеешь.

— И сколько мне даётся попыток?

— Сколько тебе даётся попыток?

— Ну, угадать, чем ты занимаешься.

— Я уже сказал, чем.

— Поняла. Ты у нас человек-загадка.

Ему нравится, как это звучит.

— Точно! Я человек-загадка, Сиси Купер.

Он берёт кухонное полотенце рядом с раковиной.

Снова подойдя к столу, он молча пытается открыть шампанское. Проволочная уздечка, удерживающая пробку, устроена проще некуда, но он долго с ней возится, а потом с рычанием срывает и отбрасывает в сторону. Явно не в том состоянии, чтобы управляться с тяжёлой техникой.

Он выдёргивает пробку. Из горлышка тут же вырывается густая белая пена и течёт по бутылке прямо в полотенце.

Морган ухмыляется ей.

— Вот точно так же всё выглядит, когда кончаю я.

— Уже хвастаешься, — говорит она, пока он разливает шампанское.

Из хлебницы он достаёт упаковку булочек с корицей, покрытых глазурью и посыпанных пеканом. Разрывает упаковку и кладёт её на стол.

Он садится напротив. Они чокаются стаканами и отпивают мимозу.

— А что твои мать с отцом скажут насчёт шампанского?

— Они мне ни про мои понедельники, ни вообще ни про что не вякают. Знают, что лучше не лезть.

— Научи, как добиться от родителей такой лафы. Мои всё время ко мне цепляются.

— Хочешь знать?

— Мне нужно знать.

— Две вещи. Во-первых, они должны тебя бояться. Так бояться, чтобы на дверь своей спальни поставили засов, чтобы могли спать. Во-вторых, должны знать, что это не навсегда, что ты свалишь и больше не вернёшься.

— Твои родители правда тебя боятся?

— Ещё как должны.

— И как ты этого добился?

— Они не устанавливают правила, я не создаю проблем. Уже года три так.

Когда Морган вытаскивает из упаковки булочку с корицей, Вида спрашивает:

— А ты не боялся, что тебя куда-нибудь отправят на перевоспитание?

Он смеётся и машинально сжимает булочку, так что часть крошек сыплется на стол.

— Видишь ли, я сочинил историю, будто мой старик домогается меня с пяти лет, а она всё знала и позволяла ему это делать. Отрепетировал до одури, устроил им целое представление. Я был так убедителен, что они до усрачки боятся: вдруг я в одно прекрасное воскресенье зайду в их чёртову церковь и заору об этом на весь зал, во всех мерзких подробностях, переверну их скучную жизнь и ту репутацию, которой они так дорожат.

Откусив половину булочки и энергично жуя, он слушает, как Вида говорит:

— Ты их правда ненавидишь.

С набитым ртом он отвечает:

— А почему мне их не ненавидеть?

— Они тебя били?

Он шумно сглатывает.

— Да хрен там. Эти два слабака и пальцем меня тронуть не посмели бы.

— Я имею в виду, когда ты был маленький.

— Они же приволокли меня в этот больной мир, разве нет? Этого уже довольно, чтобы их ненавидеть, как думаешь?

— Мир и правда дерьмовый.

— По всем