— Да. А ещё один из тех мальчишек, Деймон Орбах, — сын Перри Орбаха, крупнейшего землевладельца в округе. Не глупи, Вида. Что бы ты ни сделала, Хосе это не вернёт. Когда на кону миллиарды долларов, справедливость существует только та, которую можно купить.

— Правду нельзя подавлять вечно, — говорит Вида. — Она всё равно выйдет наружу.

— Но даже если выйдет, большинство всё равно предпочтёт поверить в ложь, потому что правда слишком тяжела в сравнении с лёгкостью лжи. — Анна запускает руку в карман куртки. — Я не знаю, что это значит. — Она вытаскивает сложенный листок белой бумаги. — Я думала вообще не отдавать тебе это. Я пришла только предупредить, чтобы ты никому не доверяла. Не хочу подтолкнуть тебя к какой-нибудь глупости. Но это лежало в кармане рубашки, которая была на Хосе в тот день. Это принадлежало ему… а он принадлежал тебе… так что...

Вида разворачивает листок из блокнота размером пять на шесть дюймов и читает семь слов, написанных не рукой Хосе:

— … две луны солнце дух под дымящейся рекой.

Она поднимает взгляд на гостью, чьё лицо по-прежнему скрыто отражением заката.

— Что это значит?

— Я поспрашивала, — говорит Анна. — Осторожно. Ни у кого это ни с чем не связано. Может, это вообще ничего не значит.

— Нет. Это что-то значит, — говорит Вида, потому что эти слова отзываются в ней смутным советом, услышанным когда-то давно.

— Может, тебе будет лучше решить, что не значит.

Кровавый свет соскальзывает с визора, когда Анна Лагаре забирается на мотоцикл, и всё же кажется, будто лица у неё нет вовсе. Когда она заводит двигатель, в глубине шлема видны лишь два бледных серпа, отчасти обозначающие глазницы, которые кажутся пустыми.

Когда она уезжает, одинокая фара ведёт её по грунтовой дороге, через луг, прочь — в мир, который пошёл вкривь и вкось.

20

Коробка и атлас

После того как Анна Лагаре уезжает, Вида достаёт из шкафа жёлтую подарочную коробку и сидит с ней на краю кровати.

Тиснёные слова С днём рождения бегут по упаковке ровными строками.

Эта коробка у неё уже две недели. Интуиция подсказывает ей, что это не обычный подарок. Сейчас не время его открывать. Внутренний голос, не похожий на её собственный, говорит: Каждый конец — это начало, но это начало такого пути, к которому ты пока не готова.

Она проводит пальцем по тёмно-синей ленте до места, где та завязана бантом. Порой ей кажется, что её жизнь развязывается, но она отказывается потакать этой жалостной мысли. Она не из тех женщин, какой хотела бы стать, и никогда такой не была.

Хосе не влюбился бы в женщину, способную упиваться жалостью к себе и ролью жертвы. Достоинство — следствие упорства, настойчивости, выносливости. Она намерена остаться той женщиной, которую он любил, и не поддаться ни одному искушению стать кем-то другим.

Она возвращает коробку в шкаф.

Дымящаяся река. В библиотеке есть книги по истории штата — дядя этим живо интересовался. Среди них — толстый атлас с сотнями карт, у каждой есть указатель. Ни одно из слов на листке, найденном Анной в кармане рубашки Хосе, не написано с заглавной буквы. И всё же «дымящаяся река» наводит на мысль о водотоке, а «две луны» — может быть, о маленьком городке, кемпинге или ещё о чём-нибудь. Однако часы, проведённые над указателями, не приносят ей ни озарения, ни даже самой слабой зацепки.

Давным-давно женщина, наделённая странной силой, предостерегла её:

— Луна, солнце и дымящаяся река. Если ты станешь гоняться за смыслом этих слов, то подвергнешь себя великой опасности. Будь терпелива, и смысл сам придёт к тебе, потому что такова ты есть. Всё приходит к тебе в своё время.

21

Ухажёр

В эту среду, спустя одиннадцать месяцев после смерти Хосе, менее чем через сутки после того, как Нэш Дикон сказал Виде, что ждёт от неё покорности, после того, как она проспала в кресле-качалке, пока волки делили с ней крыльцо, а проснувшись, обнаружила, что они исчезли, она слишком напряжена, чтобы продолжать придавать форму хризобериллу «кошачий глаз», который прежде распилила на плоскую заготовку. Такая работа требует сосредоточенности и терпения.

Она не собирается сидеть и ждать возвращения Дикона, потому что это и было бы своего рода покорностью. Подчиняться ему хоть в чём бы то ни было она не намерена. Он может не прийти сегодня, а может, и завтра не появиться. Он достаточно макиавеллиевский, чтобы мучить её отсрочкой. Она не станет тратить дни, ожидая его возвращения, пока час за часом её нервы натягиваются, как скрипичные струны. Ей нужно быть занятой.

Хотя обычно она не вернулась бы на россыпной прииск ещё две недели, она отправляется туда с баллончиком спрея от медведей в кобуре на бедре и с двумя бутылками холодной воды в маленькой термосумке. Ранний лес полон птичьего пения; свет и тень ткут в нём свой узор.

При её приближении белки взбегают по растрескавшейся коре стволов — не на самую высоту, где безопасно, а лишь настолько, чтобы с интересом наблюдать, как она проходит мимо.

В этой глубокой тени буйно растут герань узловатая, вифлеемский шалфей и пульмонария. Среди тёмно-зелёных листьев и белых цветов триллиума кормится рыжая лисица. Заметив Виду, она с серьёзным любопытством следует за ней, петляя среди куртин триллиума, белого воронца и папоротников, среди которых наконец исчезает.

С лопатой на аллювиальном поле и с промывочным лотком у кромки реки она проводит пять часов. Первые три не приносят ей ничего, кроме пользы от физического труда, но за последние два часа она намывает три важных драгоценных камня, которые за столетия, если не тысячелетия, выветрились из породы, державшей их в плену. Как кристаллы корунда, то есть природного оксида алюминия, они, строго говоря, сапфиры, но с одной оговоркой. Ювелирные кристаллы корунда бывают всех цветов радуги; однако если розовый сапфир содержит достаточно хрома, чтобы стать красным, его уже называют рубином. В необработанном виде эти три рубина так велики, что каждый после правильной огранки может дать камень весом свыше десяти карат.

Как обычно, засыпав раскоп и спрятав свой инструмент, она, прежде чем идти домой, присаживается у самой воды, смачивает в реке каждую находку и держит её на ладони, чтобы понять не только то, что можно