В этих двоих — в этом маленьком мальчике, которого она называет братом, и в другом, которым она когда-то была, — есть меланхолия. Улыбки предназначены для камеры — просто обман, вытравленный на невозможно молодых лицах. Только кошка кажется настоящей: она уже разгадала тайны, которые эти мальчики так никогда и не постигнут в полной мере. Марк пытается вспомнить собственные снимки из того возраста, но у него не получается. Он знает, что они существуют. Просто не может вытащить их на свет. Детство его было относительно счастливым и беззаботным, и он уверен: на таких фотографиях был бы виден мальчик, блаженно не подозревающий о том, что ждёт его в грядущих годах; человек, для которого отчаяние и боль, подобные тем, что Уилма и её брат переживали уже тогда, просто не существовали.

— Давно это было, — вздыхает Уилма. — Дивон умер, когда мы были молодыми. Не так уж долго после того, как та фотография была сделана. Он был замечательно одарённым рассказчиком, влюблённым в кино, в художественную литературу, во всё волшебное, мифическое и романтическое. Он был очень особенным мальчиком, пророком и моим лучшим другом.

Марк не знает, что сказать, но верит ей.

— Вы напоминаете мне его, — говорит Уилма. — Внешне вы не похожи, но в вас есть нечто похожее — похожая аура, возможно.

— И его тоже унесло насилие?

— Оно унесло нас обоих. — Она отводит взгляд, как будто видит что-то промелькнувшее за окном у дальней стены. — Мы выросли в очень жестоком доме. Наша мать умерла, рожая Дивона, а наш отец был... он был глубоко больным человеком.

Он хочет прикоснуться к ней в эту минуту, взять её за руку, сжать их и сказать, что она не одна. Вместо этого он делает ещё глоток чая и вдумчиво кивает.

— Но боже, какой очаровательный хозяин, — говорит она. — Простите весь этот мрак и уныние, не так ли? Я ужасна: горюю в своём лесном домике и братаюсь с мертвецами, словно жалкая старая дева из старинной сказки — как невыносимо мрачно!

Марк думает о Брук и Сполдинге. Вернулись ли они уже в шале и не обнаружили ли его отсутствие? Наверное, нет — он ушёл... Как давно он ушёл? Будто время здесь больше не существует. И это вполне устраивает. Он указывает на постер. — Вы певица?

— Боже, что вы, дорогой. — Она машет свободной рукой, будто разгоняя дурные запахи. — Я иногда выступала в дрэг-шоу просто для удовольствия. И, Господи, это было удовольствие.

— Уверен, вы были очень хороши.

— Вы добры.

Он отвечает её недавним подмигиванием. — Бывают моменты.

— Ха! — она одобрительно лает.

Смеяться приятно. Он смеялся, не так ли?

— Чем вы занимаетесь? — спрашивает Уилма, а потом, поняв, что он не совсем уловил смысл, добавляет: — В смысле работы?

— Сейчас я в отпуске по болезни, но управляю магазином канцелярских товаров.

Она обдумывает это. — Это ведь не то, кто вы есть на самом деле?

— Нет.

— Какими были ваши мечты?

За окном усиливается ветер. Домик поскрипывает.

— Стать писателем, но это прошло.

— А что пришло вместо?

Крики... ужас... кровь...

— Ничего, — говорит он. — Это не важно, я —

— Понимаю, что мы только что познакомились — и, может быть, больше никогда не увидимся, — но говорить здесь можно. Здесь с вами безопасно, вы понимаете? Здесь, у нас с Тиббсом, вы среди друзей. — Она наклоняется вперёд и похлопывает его по руке. — Вы среди друзей.

— С моей женой и со мной произошло кое-что ужасное, — признаётся он. Слова освобождают его, пусть и ненадолго, и он принимает это облегчение. — С тех пор у меня в голове снятся сны, которых я не понимаю. Что-то происходит, что-то невозможное.

— Я видела невозможное. Прикасалась к нему. Такого не бывает. — Уилма аккуратно ставит чашку с блюдцем на стол. — Многое в жизни — миф, Марк, сказка, полная чудес и красоты, ужаса и страха, любви и ненависти, боли и страдания, зависти и жадности, сострадания и жертвы. То, что мы потеряли, то, что мы забыли, — это то, что иногда сказки правдивы. Судьба привела вас ко мне, чтобы мы разделили именно этот миг и извлекли из него то, что хотим, то, что обязаны. К тому же сказка не может обойтись без феи, не правда ли?

Марк не может вспомнить, когда в последний раз так улыбался. Это ощущается восхитительно чужим. — Может быть, вы моя Добрая Фея.

— Ближе к этому в этой жизни вам, пожалуй, не подобраться, дорогой.

В домике и без того темновато, но снаружи свет изменился. Мир вдруг потемнел — слишком сильно для столь раннего часа. Может, свежие грозовые тучи набежали и заслонили солнце, погружая домик в более длинные, более глубокие тени. Мистер Тиббс поднимает голову, смотрит на окна — проверяет, не стоит ли за этим чего большего, — а затем останавливает взгляд на Марке.