одном: о том, что двое суток — это мало, и что Каменев должен согласиться, и что синхронизация не прощает ошибок.

— Нора.

Я подняла взгляд. Он смотрел на меня — не так, как смотрит, когда работает, иначе. Тем взглядом, который появился после крыльца, и имени, и ночи, которую мы оба не называли вслух весь день.

— Ты боишься.

Не вопрос. Констатация.

Я хотела сказать «нет», автоматически, как говорю всегда, когда кто-то пытается найти во мне слабое место. Потом вспомнила, что говорила ему это уже однажды, в это же утро, про страх, что Лотта перестанет быть первой. И он не использовал это. Просто принял.

— Да.

— Чего именно?

— Что двух суток не хватит. Что Каменев откажет. Что мы все правильно рассчитали, но что-то одно пойдет не так, и этого одного окажется достаточно.

Он молчал, я продолжила, и не потому что нужно было говорить, а потому что начала, и слова шли сами:

— Семь лет я строила это. Каждую часть. Я не позволяла себе думать о том, что может не получиться, потому что, если думать об этом — не сможешь работать. А сейчас два дня до конца, и я думаю.

— Это нормально.

— Нет.

— Нора, — произнес это так же, как произносил имя Герман — редко, когда важно. — Ты строила это семь лет. Каждую часть. То, что ты боишься сейчас, — это не слабость. Это потому что теперь есть что терять.

Я смотрела на него.

Думала, что он прав. Семь лет я боялась только за Лотту. Сейчас есть что-то еще — план, который должен сработать, архив, который должен дойти до нужных людей, и этот человек напротив, которому осталось сделать свою часть в нужный момент.

Слишком много всего сразу.

— Встань.

Я встала, не спрашивая зачем, просто встала. Он подошел, взял мое лицо в ладони так же, как на крыльце, аккуратно, как берут что-то хрупкое, не потому что оно хрупкое, а потому что это важно. Смотрел на меня.

— Два дня, — сказал. — Каменев согласится. Механизм запустится. Я сделаю свою часть в нужную минуту. Ты сделаешь свою.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты уже делаешь ее семь лет. Два дня — это не больше, чем то, что ты уже прошла.

Я стояла и смотрела на него, совсем близко, его руки у моего лица, лампа за его плечом, дающая теплый неровный свет. Снаружи лес, и темнота, и двое суток, которых может хватить, а может — нет.

Внутри что-то, что я давно перестала называть, потому что некоторые вещи лучше не называть раньше времени.

— Герман, — сказала тихо.

Он ничего не ответил, просто смотрел. Этого было достаточно. А потом поцеловал. За окном лес, и темнота, и двое суток, которые начались прямо сейчас.

Но это — потом. Сейчас было только это.

Глава 19

*Гектор*

Каменев жил на четвертом этаже в доме с консьержем до восьми. Я пришел в восемь ноль одну. Не потому что это было смешно, просто точный расчет. Электронный ключ, камера в мертвом углу справа, лифт не использовать.

На четвертый этаж пешком, третья дверь слева. Я знал этот дом еще по старым маршрутам, три года назад проходил мимо по другому делу, запомнил планировку автоматически.

Позвонил один раз.

Он открыл не сразу, секунд через двадцать, я слышал, как он смотрит в глазок, взвешивает. Потом дверь открылась на цепочку. Каменев смотрел на меня через щель. Пятьдесят два года, седина, глаза умные и очень усталые. Такая усталость бывает у людей, которые давно несут что-то тяжелое и давно перестали ждать, что станет легче.

Я ее узнал.

— Три года, — сказал он.

— Три года.

Пауза, потом цепочка звякнула, и дверь открылась полностью. Квартира была аккуратной, мебель хорошая, но без деталей, без фотографий, без вещей, которые говорят о человеке. Так живут люди, которые давно готовятся уйти быстро, по необходимости привыкшие не обрастать.

Я знал этот способ жить. Каменев не предложил чай, просто сел напротив и смотрел.

— Ты пришел один.

— Да.

— Это значит, что ты не от Верховского.

— Нет.

Медленно кивнул, как человек, который давно это подозревал и сейчас получил подтверждение.

— Я ждал два года.

— Откуда знал, что кто-то придет?

— Не знал. Надеялся, — он посмотрел на руки. — Ты видел следы в транзакциях.

— Не я. Человек, который умеет читать такие вещи.

Каменев поднял взгляд.

— Бухгалтер?

Я не подтвердил и не опроверг. Он понял сам, кивнул снова тем же медленным движением.

— Что вам нужно?

— Коды верхнего слоя. Прямой доступ к счетам Кравцова. Без взлома, все должно быть изнутри и чисто.

Долгое молчание, за окном был серый осенний день, редкие прохожие внизу, обычная жизнь обычного утра. Каменев смотрел в окно, я смотрел на него.

Думал о Норе. Не о работе, а о том, как она сидела ночью в маленькой комнате с одной лампой и говорила про страх. Говорила ровным голосом, без жалости к себе, называла точно, что происходит внутри. Семь лет строила это, каждую часть. И сейчас боится, что двух дней не хватит.

Я сказал ей, что хватит.

Это было не утешением, я редко утешаю, это не мой метод. Каменев ответил через семь минут. Человек, который ждет два года и оставляет следы намеренно, ждет именно этого разговора. Он согласится.

— Что взамен?

— Выход. Чистый, с документами, с новым именем. Место, где вас не найдут.

— Мою семью тоже?

— Где они?

— Дочь в Екатеринбурге, у нее муж, двое детей.

— Всех четверых. Через сорок восемь часов после того, как вы передадите коды.

Он смотрел на меня, я не торопил, дал думать столько, сколько нужно. Такие решения не принимают быстро, и не нужно, чтобы принимали быстро. Быстро принятое решение такого рода — ненадежное решение.

— Верховский узнает.

— Верховскому будет не до этого.

— Когда?

— Через двое суток.

Мужчина встал, прошел к окну, стоял несколько секунд спиной ко мне, смотрел на улицу, я ждал.

— Два года, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Два года я каждый день думал о том, что подписывал. О людях, чьи деньги двигал. О тех, кто исчезал, когда переставал быть нужным. Я думал, что привыкну, но не привык.

Я молчал, он говорил не для меня, а для себя, проговаривал вслух то, что носил внутри два года и некому было сказать, я дал ему эту возможность выговориться.

Потом он обернулся.

— Коды у меня с собой. Я давно ношу их с собой на случай, если придется уходить быстро, — достал