Выдохнув, я снова влезаю в семейное болото.

— Родители всегда надеялись, что я стану юристом, и какое-то время сама этого хотела. Но мне всегда нравилось готовить и печь, просто никогда не задумывалась о том, чтобы связать с этим жизнь. В основном потому что родители считали кулинарию бесперспективной затеей. Тем, что приведет к «ненадежной работе», — я поднимаю руки, изображая кавычки в воздухе, и использую паузу, чтобы подобрать слова. — Я слушалась, потому что они переехали в страну ради лучшей жизни и хотели, чтобы у нас с сестрой она была. Кто я такая, чтобы спорить? Но... не знаю... в какой-то момент поняла, что люблю еду гораздо сильнее, и начала придумывать собственные рецепты. В общем, после бесконечных колебаний решила вычеркнуть карьеру юриста из планов на будущее и попытаться поступить на кулинарный факультет. Поговорила с родителями, надеясь, что те прислушаются, но не сложилось. Они сказали, что не собираются смотреть, как я рушу себе жизнь. Так что пришлось выбирать: юриспруденция или кулинария. Настояла на втором, и от меня отреклись.

Делаю глоток пива, наслаждаясь горьковатой ноткой — она куда приятнее того, что я сейчас вывалила.

На его челюсти дергается мышца, но Сайлас молчит.

— Эй, — я машу рукой перед его лицом. — Никакого сочувствия. Я знала, чем все кончится. Так что... принимаю как данность.

Живот неприятно сжимается при мысли о том, что это первое Рождество без них. Я, конечно, могу поехать к другим родственникам, но будет выглядеть странно, и портить всем праздник не горю желанием.

Сайлас будто собирается что-то сказать, но только моргает и криво улыбается. Работник подходит и ставит на стол большой кувшин и два стакана.

Мы осушаем бутылки, и Сайлас берет кувшин, наполняя стаканы почти до краев.

— Что это? — я заглядываю в красную жидкость и втягиваю носом воздух. Брови взлетают от ярко выраженного запаха текилы.

— Не знаю. Называется «Рождественское чудо».

Я фыркаю и стукаюсь с ним стаканом.

— Выпьем за это.

Его лицо светлеет, и прямо перед тем, как сделать глоток, Сайлас отводит стакан.

— И за проблемы с родителями. Приятно знать, что мы похожи.

Я делаю маленький глоток и откидываюсь назад, зажмурившись, пока напиток обжигает и проваливается в желудок.

— Вот дерьмо.

Его веки дрожат, плечи мгновенно напрягаются.

— Господи, кто-то тут переборщил, — и все равно делает еще один долгий глоток.

— Теперь твоя очередь выпотрошить семейное улье, — я смеюсь и делаю крошечные глотки, пока адский напиток не перестает обжигать.

Он откидывается на спинку стула и проводит пальцами по волосам.

— Только не говори, что передумал? Ну же, — я тыкаю Сайласа в бок, поражаясь, насколько тот твердый. — Я ведь выложила всю правду-матку. Теперь твоя очередь.

— Рассказывать-то толком нечего.

Я бросаю на Сайласа взгляд без тени эмоций.

— Я не буду тебя осуждать, — и снова тыкаю его.

Боже, как каменный.

— Должно быть, все очень плохо, если пришлось сказать, что я твоя девушка.

Сайлас замирает, а после неровно выдыхает.

— Прости, что так вышло, — он делает глоток, потом еще один. — Мои родители... властные, — он проводит языком по зубам. — Та девушка, о которой я говорил, на аукционе...

— Блондинка?

Он кивает.

— Флоренс. Они очень хотят, чтобы между нами что-то получилось...

— И остаться это должно за-закрытыми-дверям? — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

Его губы дергаются вверх.

— Вроде того.

— Ну, теперь взгляд «мы тебя ненавидим» хотя бы понятен, — поддеваю я.

— Прости. Еще раз. Они...

Я отмахиваюсь.

— Все нормально. Я не обижаюсь. Я работаю в «Кловерс», самом роскошном ресторане, куда попасть можно только по брони и чьи завсегдатаи — звезды, а еще я домработница. Видела и слышала такое, что трудно чем-то задеть. Со мной все нормально, а вот что насчет тебя?

Сайлас выглядит ошеломленным и находящимся в шаге от панической атаки. Не переношу мысли о том, что виноваты в этом его родители.

Я знаю это не понаслышке; собственные родители любят делать из меня монстра.

— О, меня? Да, я в норме, — он по-мальчишески улыбается. — Немного давят, но я привык. Больше всего беспокоюсь из-за того, что бросил курить, ведь так события воспринимаются иначе.

И пусть я верю, что нехватка никотина могла влиять на поведение, знаю: дело не только в этом.

— Прости, — слова вырываются сами, и рука ложится ему на предплечье прежде, чем успеваю подумать.

— Эй, никакой жалости. Помнишь? — Сайлас впивается в меня взглядом. Пытается выглядеть серьезным, но выходит только милым и грустным. — Они не ужасные. Просто... чрезвычайно гиперопекающие.

Настолько, что он дышать полной грудью не может? Сайлас же считает, что это нормально.

Он, должно быть, считывает мои мысли — или виной тому выражение лица, что раньше было у него, — потому что говорит:

— Глупости это все. Забудь. Но спасибо, что прикрыла.

— Не глупости, и не переживай. Я даже не обижусь, если скажешь, что мы расстались, — я пару секунд обдумываю эту мысль. — Ты не шутил. Выпьем за проблемных родителей, — я касаюсь своим стаканом его. — Они те еще занозы в заднице.

Сайлас улыбается, глядя на меня сверху вниз, и свет от диско-шара окутывает его блестящим калейдоскопом.

— Выпьем.

11

Сайлас

Пятница, 13 декабря

Как только мы допиваем первый кувшин, его сразу меняют на другой — на этот раз жидкость зеленая.

— «Гринч», — объявляет официант.

— Мне нужно кое в чем признаться, — Анна подвигается ближе, касаясь голым бедром моего. Дыхание перехватывает, когда она кладет ладонь на мою ногу и цепляется ногтями, будто пытается удержать равновесие. — Только не осуждай и не смейся.

Резко втягивая воздух, я отрываю взгляд от ее руки и поднимаю на лицо. Губы наполовину окрашены от напитка, глаза цвета виски блестят от легкой дымки, а по лицу пляшут красивые оттенки —