Полковник медленно поднялся. Мы все встали следом. Зуев подошел к карте и широким жестом обвел Уральский регион.

— Посмотрите сюда, товарищи. Здесь — стальное сердце Родины. Уралвагонзавод, Челябинский тракторный, Магнитка. Сотни предприятий оборонки и металлургии.

Голос Зуева стал жестким, пропитанным фанатичной государственной убежденностью.

— Сейчас мы работаем вслепую. Приписки, воровство, неэффективность. Центр не видит реальной картины.

Он повернулся к нам.

— Запуск БН-800 и грамотное распределение энергии через ОГАС позволят перейти стране на новый этап эволюции. Это не просто лампочка Ильича. Это цифровой контроль.

Зуев сжал кулак.

— КГБ будет иметь полную картину работы ОПК. Мы будем видеть каждый киловатт, потраченный на каждом станке. Мы будем докладывать Политбюро о всех недостатках работы предприятий на Урале в режиме реального времени.

Это была мечта о кибернетическом социализме. О системе, где порядок гарантирован не только страхом, но и математикой.

Зуев верил в это. И я, глядя на него, тоже хотел верить.

— Всё, — полковник вернулся к столу. — Время разговоров закончилось.

Он посмотрел на меня.

— Готовьтесь к командировке. Спецборт с Чкаловского. Вылет завтра утром.

Вечер перед отлетом в квартире на Проспекте Мира был наполнен тишиной. Но не той, что давит на уши, а той, что звенит натянутой струной. На широкой двуспальной кровати лежал раскрытый чемодан. Он походил на пасть зверя, которого нужно накормить, чтобы он позволил мне уйти.

Лена колдовала. Иначе я не мог назвать то, что она делала. Это были не просто сборы. Это был ритуал. Древняя женская магия, которой не учат в разведшколах, но которой владеет каждая жена офицера на генетическом уровне.

Она укладывала вещи слоями, плотно, без единого зазора.

— Свитер, — она разгладила шерстяную ткань ладонями, словно передавая ей свое тепло. — Там ветра с озера, Витя. Продувает до костей.

— Лен, — я попытался возразить, стоя в дверном проеме. — Я еду в город, а не в тайгу. Там гостиница, отопление.

Она не слушала. Поверх свитера легла стопка накрахмаленных рубашек. Белых, хрустящих. Каждая пуговица проверена, каждая складка отпарена.

Затем — шерстяные носки. Колючие, грубые, связанные еще ее мамой.

— Носки на ночь. Пол в гостиницах холодный.

Я подошел и положил руку ей на плечо, останавливая ее движения.

— Лена, перестань. У Заварзина склады ломятся. Если мне что-то понадобится, Воронин достанет хоть черта лысого, хоть тулуп из овчины. У них там полное обеспечение.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она не дала им пролиться.

— У Заварзина — казенное, — тихо, но твердо сказала она. — А это — домашнее. Казенное греет тело, Витя. А домашнее греет душу.

Она убрала мою руку и продолжила.

В боковой карман легла аптечка.

— Аспирин, анальгин, стрептоцид. Вот здесь — «Звездочка», если нос заложит. А тут, в марле — горчичники.

— Горчичники? — я усмехнулся. — Лен, я сотрудник КГБ, а не школьник.

— Ты мужчина, а мужчины болеют как дети.

Она аккуратно завернула банку малинового варенья в свежий номер «Известий» и плотно устроила ее между рубашками.

— Это от простуды. И… просто к чаю.

Я смотрел на нее и понимал: она знает, что делает. Она сама жила в этом ЗАТО, прекрасно помнит, что там есть и спецраспределители, и аптеки. Но каждый предмет, который она клала в чемодан, был оберегом. Она собирала меня спокойно, методично, укладывая в этот кожаный ящик свой невидимый барьер между мной и уральским холодом.

Щелкнули замки чемодана.

Лена села на край кровати, сложив руки на коленях. Плечи ее дрогнули.

— Я приеду, — вдруг сказала она, глядя в пол.

— Что?

— В мае. Я возьму отпуск. Поеду к маме. Она давно зовет, жалуется на давление.

Лена подняла голову, и я увидел в ее глазах надежду.

— У меня пропуск в ЗАТО действителен. Я приеду, Витя. Проведаю тебя.

— Конечно, — я сел рядом, обнял ее. — Конечно, приезжай. Я буду ждать, — сказал я.

Она повернулась ко мне и уткнулась лицом в мою шею.

— Ты пахнешь табаком и дорогой, — прошептала она. — Ненавижу этот запах.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы были горячими, требовательными.

— Лен…

— Молчи.

Она поцеловала меня. Жадным, отчаянным поцелуем, в котором было больше страха потери, чем страсти. В эту ночь мы любили друг друга глухо и молча. Без лишних слов и обещаний. Так прощаются перед долгой командировкой, из которой можно вернуться совсем другим человеком.

Лена пыталась запомнить меня каждой клеткой своего тела. А я пытался впитать ее тепло, чтобы заполнить им ту пустоту, которая ждала меня на Урале.

Утро наступило предательски быстро. Серое, московское, дождливое. Будильник я выключил за секунду до звонка. Лена спала, раскинув волосы по подушке. Лицо ее во сне было спокойным, почти детским. На щеке остался след от складки наволочки.

Я не стал ее будить. Прощания на пороге — это плохая примета. Да и не выдержал бы я ее взгляда сейчас.

Быстро оделся. Взял чемодан. Он оттянул руку — надежный, плотно упакованный домашний тыл.

Я посмотрел на спящую Лену.

— До встречи, — прошептал я одними губами.

Вышел в прихожую. Щелкнул замком, стараясь сделать это бесшумно. Ключ привычно лег в карман.

Аэродром Чкаловский встретил промозглым, липким туманом, который пах авиационным керосином и сырым бетоном. Ветер здесь гулял по-хозяйски, пробираясь под пальто и заставляя ежиться даже привычных ко всему техников.

05:50.

Серый борт Ан-24 с красной звездой на хвосте готовился к вылету. Огромные лопасти винтов пока стояли неподвижно — посадка у этих машин идет через хвост, и если бы движки уже работали, нас бы просто сдуло воздушным потоком в туман. Зато рядом надсадно ревел армейский ЗИЛ-131 с тепловой пушкой. От его кузова к мотогондоле тянулся толстый брезентовый рукав, накачивая замерзшее железо горячим воздухом перед запуском.

Мы стояли у откинутого трапа.

Борис Ефимович Коган, в добротном пальто с каракулевым воротником, держал в руках потертый саквояж и смотрел на самолет с философским спокойствием.

Анна Берг дрожала — то ли от утреннего холода, то ли от нервного напряжения, прижимая к груди папку с документами так, словно это был парашют.

Волков стоял чуть в стороне. Он курил, картинно отставив руку, и на его лице блуждала та самая, невыносимая полуулыбка. Ему нравилась эта сцена. Романтика тайных операций, спецборт, туман… Для него это было кино.

—