этот, как я понял, был у него на все случаи: от смущения до подготовки к работе.

— А что вы будете… — начала Альбина.

— Тихо. Смотрите.

Мартин замолчал и уставился на куст. Просто стоял и смотрел, тяжело, сосредоточенно, как я смотрю на трещину, решая, дошла она до несущего слоя или гуляет по штукатурке.

Минуту ничего не происходило. Слышно было, как где-то за стеной перекликаются птицы и как Альбина старается не дышать.

Потом два листа на нижней ветке засветились. Слабо, зеленовато, будто внутри каждого зажгли по светлячку. Свет шёл из прожилок и растекался к краям, и на границе света листва казалась вырезанной из бутылочного стекла.

Альбина застыла с открытым ртом.

Гусеница зашевелилась. Доползла до ближнего светящегося листа и принялась есть. Челюсти заработали по кромке, и с каждым откушенным кусочком зелёное свечение перетекало в неё саму: сначала засветились рыжие пятнышки, потом помятый бок, потом вся она начала мерцать изнутри, ровно, как крошечный ночник.

— Ест, — с глубоким удовлетворением пробасил Мартин. — Значит, будет жить.

Я взглянул на него и отметил перемену. Силуэт палача стал заметно прозрачнее: сквозь плечи уже читалась стена сарая, чего полчаса назад точно не было.

— У каждого призрака есть своя магия, — сказал он, поймав мой взгляд. — Дар, по-вашему. У кого-то полезная. У кого-то совсем бесполезная. Например, включать проигрыватель из любой точки замка. — Он усмехнулся, и рассечённая бровь поехала вверх. — Семь веков в стенах, и всё умение на одну пластинку с Рамштайн.

Так вот почему пластинка тогда остановилась сама, на полуслове, в самый удобный для торга момент.

Я мысленно дописал Конраду строку про дистанционное управление и решил при случае выяснить, на каком расстоянии оно работает. Знать пределы чужого инструмента полезно, даже если он играет Рамштайн.

— А я могу наделять растения кое-какими свойствами, — продолжил Мартин. — Те, что сам ращу. Сил на это надо много. Сейчас вот на пару листьев хватило: они светят магией, насекомое их ест и восстанавливается.

У Альбины глаза стали по пять рублей.

— То есть клубника… — прошептала она. — Та самая, у бочки, которая осыпалась к подъёму детей…

— Сорт такой, — отрезал Мартин, не желая объяснять. — Осыпучий.

Я же прикинул другое. Если палач способен выращивать магические растения, то в смете замка появлялась строка, о которой я пока помалкивал: свой огород такого профиля мог стоить дороже всей клубники Калининграда. Вопрос упирался в его силы, а их, судя по прозрачности, было в обрез.

Генрих Карлович хмыкнул в нос. Гуденье вышло на редкость ехидным, и бакенбарды дрогнули, как усы у моржа, учуявшего рыбу.

— Зафиксировано, — сказал он.

— А у вас какой дар? — Альбина развернулась к полицмейстеру всем корпусом, и ручка её нацелилась в опись. — Ну, раз у каждого!

— Служба приучила меня всё помнить, — ответил Генрих Карлович с достоинством. — Всё и дословно. Считайте это профессиональной деформацией.

Формулировка была гладкая, как обычно.

— И что с ней потом будет? — спросил я, кивая на гусеницу, которая доедала первый лист и светилась уже вся. — Магический кокон? Бабочка? Что-то третье?

Мартин поднял ручищу и почесал затылок. Жест был настолько человеческий и настолько мимо его габаритов, что на секунду за палачом проступил деревенский мужик, которого спросили, когда пойдут грибы.

— Это всегда сюрприз, — сознался он. — Каждый раз по-разному выходит. Одно скажу точно: она теперь привяжется к замку. Как мы.

— Замечательно, — сказал я. — В хозяйстве прибыло: магический объект высшей категории, шесть башен, неизвестное число призраков и гусеница с пропиской.

— Правда⁈ — Альбина уже листала блокнот к странице описи. — А в какую графу её? Она же пока не призрак и не сущность… Заведу раздел «прочие»! Ой, а имя дадим?

— Не дадим, — ответил я.

— Дадим! — одновременно со мной ответил Мартин.

Я осёкся. Палач тоже. Взгляды наши встретились, и он прищурился, не желая уступать.

Я же только пожал плечами. Всё-таки имя для гусеницы — не тот момент, ради которого стоит портить отношения с обитателями замка.

Мартин даже слегка улыбнулся, принимая свою «победу».

Дальше мы работали молча. Мартин зажигал листья по одному, с перерывами, и после каждого делался прозрачнее. Будущая бабочка ела, толстела на глазах и светилась всё ровнее. К четвёртому листу сквозь палача читалась уже вся стена сарая вместе с трещиной, которую Система вела жёлтым.

— Может, хватит на сегодня? — предложил я. — Долг ты ей отдал с процентами.

— Начал — доделаю, — пробасил Мартин, не отрываясь от куста.

Знакомая школа — я сам такой же. Поэтому спорить не стал: людей этой породы не переубедить, что живых, что мёртвых.

На гусеницу ушло около получаса. Когда она наконец свернулась на развилке светящимся кольцом и замерла, Мартин опустил плечи.

— Всё. Дальше сама. — Он поглядел на неё. — Недели через две видно будет, что вышло.

— Тебе восстанавливаться сколько? — спросил я.

— Дня три. Может, четыре. — Он повёл прозрачным плечом. — Рассада подождёт. А ты грядки полить не забудь, уговор есть уговор. Утром и вечером, если дождя не будет. Вон там они, — указал он.

— Утром полью.

Когда мы освободились, солнце уже садилось за западной башней, и та стояла чёрным зубцом на рыжем небе, а соседняя северо-западная перерастала её на добрую треть, как старшая сестра. Тени от стен дотянулись через весь двор и влезли на кладку напротив.

— Ой. — Альбина посмотрела на небо, потом на часы в телефоне. — Поздно уже деньги искать, Виктор Александрович. Банки закрыты, а инвесторы по ночам только в кино водятся. Хотя их и днём не проще найти…

— Согласен. Переносим на завтра.

День и без того получился длинным. И мы хотя бы разобрались с западной башней.

— Идём, — сказал я. — Провожу до остановки.

За воротами тропа нырнула в лес, и Альбина по ней почти летела.

— Нет, вы понимаете, что сегодня было? — Она загибала пальцы на ходу. — Настоящая будущая магическая гусеница! У меня однокурсницы практику в архивах проходили, пыль нюхали. А я мало того, что нормальную работу нашла, так ещё сегодня палачу четырнадцатого века паука с пола спасала!

Я слушал и прикидывал, где именно мой расчёт дал сбой. По всем вводным после обморока, захлопнувшейся