замолчал. Долго смотрел на карронаду, и лицо у него делалось всё суше.

— От кого вы намерены обороняться десятью орудиями, граф? От индейских лодок?

Тут я и вспомнил, что говорю с человеком, который довёл корабль до Ситки и вывел на берег пятьдесят пять душ за одну ночь.

— От Котлеана. Три года назад его люди вырезали здесь всё поселение, и ходят они не на лодках, а на военных батах в сорок гребцов. — Я выдержал ровно ту паузу, что была нужна. — А ещё, мистер Филлипс, от всякого, кому вздумается зайти сюда без спросу. Как вам такой ответ?

— Исчерпывающий, сэр, — сказал он и ушёл.

Догадался, разумеется. Человек он неглупый и службу хорошо понимает.

Вечером я отвёл Сукина и Баранова в контору и закрыл дверь.

— Батареи — за десять дней. Два расчёта на каждую позицию, английских пушкарей держать при них учителями, но к боевому заряжанию не допускать. Запалы и фитили — у русских, ночью караул. Это первое.

Сукин кивал.

— Второе. Котлеан. С нынешнего дня в отношении его и всех, кто с ним, у вас полная воля.

Баранов кашлянул. Я не остановился.

— Бить первым, если видите, что готовятся. Баты перехватывать, оружие, что идёт к нему, забирать. Брать аманатов и менять на наших. За каждого возвращённого русского, кадьякца или алеута платить железом, тканью и ромом, и пусть об этом знает весь берег. Кетлю — тому молодому с медной заплатой — платить особо, он у нас глаза и уши. Роды, что с Котлеаном не в дружбе, поддерживать. Торговых, что идут без воинов, не трогать, союзников не грабить. Прочее решайте сами, на то и полная воля.

— Фёдор Иванович! — Баранов встал. — Он же нам кровную месть заведёт. Ошибётся раз — весь род к Котлеану перекинется. Нас двести пятьдесят душ, а колошей две тысячи, и англичане тут же, всё видят!

— Война уже идёт, Александр Андреевич. Котлеан начал её первым и людей наших держит в плену по сей день. Ждать, покуда он ударит снова, — значит просто стоять в очереди.

— А вы, стало быть, в поход выступаете?

— А я тем временем сыщу ему врагов на Медной. Он давит нас с моря — пусть у него загорится за спиной.

Сукин дослушал молча и задал единственный вопрос, который стоило задать:

— До какой черты мне идти?

— Пока Котлеан не начнёт думать не о том, как на нас напасть, а о том, как своих сохранить.

Собак к походу пришлось докупать, трёх упряжек на пять нарт не хватало, и Архипыч по моему слову выменял у людей Каунхана ещё две — с торгом, с воем и с божбой, что уж теперь-то приведут кого надо. Ромовый двор работал исправно, собак к воротам гоняли по-прежнему больше, чем требовалось, так что выбирать было из чего.

Пять нарт я расписал сразу: людская еда, собачий корм, товар для торговли, подарки с ромом, оружие и общий резерв. Кстати, с подарками вышла история. Дарья пришла к уложенным тюкам, развязала первый попавшийся и стала выкладывать обратно на снег.

— Так нельзя.

— Что нельзя?

— Всё в одну кучу. — Она разложила товар на четыре части, будто раскладывала пасьянс. — Это простой товар, за мех. Это — военному вождю: нож добрый, ружейный припас, ткань красная. Это — тому, кто торг держит. Он другой человек. Это — старшим женщинам.

— Бабам-то зачем? — не понял я.

Она поглядела на меня как на способного, но запущенного ученика.

— Молодой воин кричит громко. А пускать чужих в дом или не пускать — говорят старшие женщины. Кого они не приняли, того и вождь не спасёт. — Она поддела ногой тюк. — И вождю не давай того, что у тебя всякий купит. Подарок должен быть один такой.

Пришлось перевязывать всё заново, а Мезенцеву — переписывать роспись. Спорить я и не подумал, за подобные сведения в прошлой жизни я платил консультантам как за квартиру.

Отряд собрался о двенадцати человеках. Десять с ружьями: я, Тыгак, Мезенцев, Прокоп — на нём собаки и нарты, — Степан Мохов и пятеро промышленных, отобранных на том самом снежном кругу за частоколом. Сверх счёта шли Баженов с Дарьей, проводники, — как старик и выговорил себе осенью: отряд малый, не более десятка.

Степан прощался с женой у ворот долго и обстоятельно, при всём народе, и трижды поклялся, что до Медной и обратно будет вести себя как в церкви.

— Ты, Степанушка, главное, на чужих баб не заглядывайся, — посоветовал Прокоп.

— Да я на своих-то не всегда поспеваю!

Ржали все, включая жену.

Баранов проводил меня бумагой. Той самой, о которой мы уговорились ещё осенью: он, правитель Русской Америки, графа Толстого от похода отговаривал и об опасностях упреждал, а граф Толстой пошёл своей волей и на свой страх.

— Компания спросит — а у меня отписано, — повторил он без тени смущения, присыпая чернила сухим мелким песком.

— Одобряю.

— Залежь медную силой не искать. — Он поднял палец. — Власти русской над рекою не объявлять. И не сулите им того, чего Компания не даст, Фёдор Иванович. Сулить вы горазды.

До устья Медной добирались шесть дней. Море серое, небо на мачтах, мокрый снег в глаза, у берегов — ледяные поля, между которыми «Елисавета» пробиралась на укороченных парусах. Собаки выли в трюме и блевали, нарты теснились на палубе, люди спали вповалку на тюках. Про морскую часть похода вспоминать нечего: холодно, тесно, тошно.

В последний вечер мы с Сукиным стояли у борта.

— Догонять ли их до селений? — спросил он.

— На ваше усмотрение.

— Баб и детей брать в аманаты?

— В аманаты — да. Резать — нет. И чтоб на берегу знали разницу, иначе аманатов вам больше не дадут никогда.

— А торговец, что Котлеану порох возит? Он ведь нейтральный.

— Тот, кто возит врагу порох, нейтральным быть перестал. Порох заберите, лодку верните, хозяину объясните, за что, — я повернулся к нему. — И, Иван Андреевич, не ждите моего возвращения. Увидите случай — берите!

Устье Медной встретило нас битым льдом. Течение ломало его в протоках, фарватер терялся, и Сукин наотрез отказался лезть внутрь.

— Тут вам не Кривая, чтоб я ещё одно судно на камни клал.

Стали на якорь на внешнем рейде