болезни или годы отправят его в тираж. Между тем нет ничего проще, чем разом порвать со всем этим. Так нет же, люди, как и империи, предпочитают долгую, постыдную агонию.

Почему все, что собираешься сделать, – больше того, все, что делаешь, – кажется таким важным? Мельчайшим из наших шагов движет то самое ослепление, которое когда-то заставило Бога нарушить свое изначальное лодырничество, – и это главное, что нас извиняет.

Все утро твердил себе: «Человек – это бездна, человек – это бездна», – и сколько ни бился, не мог придумать ничего другого.

В конце концов, старость – это наказание за прожитую жизнь.

Скука, казалось бы, придающая взгляду глубину, на деле не делает мир глубже, по той простой причине, что направлена внутрь себя и промеряет лишь собственную пустоту.

Надежда – смирная разновидность бреда.

Чего мне не хватает, это бытия. Без опор не прожить, сколько бы я ни пытался.

Все напрасно, я не нахожу ничего, что могло бы существовать.

Самое трудное не в том, чтобы ополчиться на какой-нибудь из великих и неразрешимых вопросов, а в том, чтобы обратиться к кому-то с единственным тихим словом, которым сказано все и не сказано ничего.

Странный сон, о котором я предпочту не распространяться. Кто-то другой принялся бы в него вникать. И напрасно! Предоставим ночам погребать их мертвецов.

Когда любишь язык за все его достоинства, и явные и скрытые, кощунственная манера, в какой с ним обращаются лингвисты, вызывает такую ненависть, что, кажется, охотно поддержал бы любой режим, распорядись он их официально повесить.

Считается, что всякий, стремящийся что-то создавать, «творить», должен «идти от себя такого, как он есть». Скорее, наоборот. Мы не знаем, кто мы такие, почему и беремся за дело, вглядываемся в других, но прежде всего в себя, допытываясь, кто этот незнакомец, который путается под ногами, отказывается назвать себя и отвязаться от которого удается, только добравшись до его тайн, нарушив их и раззвонив о них первому встречному.

Книга, до того эфирная, что непригодна для дыхания, доходящая до предела во всем и не обращенная ни к кому.

Собрать мысль в одно, довести извлеченную истину до блеска, по правде говоря, может каждый; но, чтобы ее заострить – а без этого сказанное останется изложением, обычной фразой, – требуется хоть капля виртуозности, иначе говоря шарлатанства. Умам цельным за это браться рискованно.

Автор, намеренный писать для потомков, – никчемный автор. Писатель не должен знать, для кого пишет.

Думающий признается в своей несостоятельности. Размышляющий возводит это признание в ранг достоинства.

Что выше: совершенство литературное или духовное, талант или внутренняя сила?

Кажется, предпочтительнее второе: встречается реже, а дает больше. Талант обречен угаснуть, внутренняя же сила, напротив, с годами растет, не исключено, что как раз в последнюю минуту она и достигает предела.

О Марке Аврелии, по словам его биографа Юлия Капитолина, говорили, что он выдвигает любовников своей жены «на разные высокие места».

Мудрость идет с экстравагантностью рука об руку. Впрочем, мудрец и заслуживает своего имени только в той мере, в какой он оригинал, фрукт.

Если уравновешенность так или иначе ослабляет разум, то здоровье его попросту губит.

Я никогда не мог понять, что такое бытие, за исключением нескольких минут, не имевших ни малейшего отношения к философии.

Предела достигаешь, только не стремясь ни к чему и до такой степени проникаясь этим ничем, что уже хмелеешь.

Если бы я ослеп, больше всего меня, думаю, удручало бы то, что я не могу теперь до полного одурения смотреть на плывущие облака.

Жить – ненормально: любой из нас существует и действительно реален только постольку, поскольку живет под угрозой. Смерть всего лишь кладет конец этой аномалии.

Ребенок, который в два с половиной года не улыбается, должен, по-моему, внушать опасения. Улыбка – знак здоровья, равновесия. Почему и умалишенный смеется, но не улыбается.

Перед подобным скоплением надгробий кажется, что у людей нет другого дела на свете, кроме как умирать.

Какой-то незнакомец допытывается, вижусь ли я с NN. Я отвечаю «нет» и начинаю объяснять причины разрыва до того подробно, что, проснувшись, спрашиваю себя, как это можно во сне с такой точностью описать ситуацию, притом что все остальное тонет в путанице, причудах и анархии сновидений. Такова логика злопамятства, которая действует наперекор всему, даже Хаосу.

Можно ли быть твердым и не впасть в фанатизм? Несчастья требуют новых и новых душевных жертв. Так что «герой» – это всего лишь переодетый фанатик.

Все утро какое-то странное самочувствие: желание высказаться, строить планы, диктовать заповеди, работать. Бред, восторг, упоение, неукротимый подъем духа. К счастью, скоро наваливается усталость и возвращает мне благоразумие, призывает к порядку, к обычному ежеминутному ничтожеству.

Страшнее всего не хандра и не отчаяние, а их встреча, столкновение их. Оказаться между двумя такими жерновами!

Кто я – скептик? Флагеллант? Никогда не мог разобраться. Оно и к лучшему.

Кому не посчастливилось умереть молодым, доживает ходячей карикатурой на юношеские амбиции.

Отчаяние до того срослось с любым моим чувством, что приобрело от этого легкость рефлекса.

Какое точное выражение: «покушаться на чье-то время». Время – это все, чем мы живем и на что только и можем покушаться.

В повседневной тоске нет никаких желаний, даже охоты плакать. Другое дело – тоска, дошедшая до края: она побуждает что-то сделать, а плач тоже действие.

В этом нормандском порту только что выловили гигантскую рыбу (ее называют лунной), которую, видно, принесло теплым течением, поскольку такие в здешних краях не водятся. Вытянувшись на пирсе, она было содрогнулась, выгнулась, но тут же затихла и оцепенела. Конец без мучений, завидный конец.

Если бы не отвратительный ступор перед лицом смерти, только выжившие из ума одиночки стали бы сопротивляться ее безусловной соблазнительности для каждого нормально устроенного человека.

В богословии различают заслуги эссенциальные и акцидентальные. Нам известны и понятны только вторые. Но по-настоящему важны только первые.

Всякий замысел – скрытая форма рабства.

Смириться или взорваться – бывают случаи, когда другого выбора нет. И все же единственно достойным выходом остается третий.

Я начал сдавать, когда меня перестало посещать наитие, когда исключительное ушло из моей жизни. На его место с неизбежностью вселилось бесплодное и озабоченное удивление, рискующее постепенно поблекнуть, расплыться, утратить всё, даже озабоченность.

Это неправда, что мысль