развешивать выставочные экспонаты по красным бархатным стенам Галерей Андерсона. «Это не я», – говорю я себе, когда смотрю на женщину, встречающуюся среди прочих его снимков – видов старого Нью-Йорка, паромов, упряжек с лошадьми, аэропланов и городских улиц – каноничных работ раннего этапа его карьеры, до того, как он стал больше известен как человек, продвигающий искусство других художников. Из ста сорока пяти фотографий, которые он выставляет, сорок шесть – изображения меня. На всех снимках обнаженного тела мое лицо отрезано.

Выставку посещают три тысячи человек. Когда начинают появляться рецензии, его сторонники и ученики особенно отмечают именно то, что ему бы и хотелось: строгость, революционность его взгляда и в особенности – его портреты.

Но другие рецензенты выделяют не это. Один критик пишет, что фотографии – «в основе своей аристократичны и дорогостоящи. Прежде чем сфотографировать предмет, он тратит несметное количество времени на то, чтобы заняться с ним любовью». Некоторые умудряются сделать и то и другое: восхищаются способностью Стиглица запечатлеть во фрагментах женщины всю ее сущность и в то же время описывают мое тело в бесцеремонных подробностях: «пупок, бугорок Венеры, подмышки, позвонки… поры, волоски на голени, пульсирующие вены, капли влаги на верхней губе… блестящие непроницаемые глаза, выражение невинной и бесстрастной покорности».

Этих привлек скандал. Искусство их не интересует. Я – его любовница. Они описывают не тело незнакомки, а мое тело. Мое сознание бешено вращается в черной пустоте. Как могла я этого не предвидеть? Я же должна была понимать. Что я наделала?

Я почти весь день лежу в постели. Крошечный синий лоскуток неба за окном немыслимо ярок. Я задергиваю шторы. Вечером он обнаруживает меня в том же положении.

– Сходим поужинать? – спрашивает.

– Сегодня – нет.

– Ты плохо себя чувствуешь. – Он растягивается на кровати рядом со мной. – Что с тобой?

Я хочу вдавиться в него, проскользнуть в узкое темное пространство между его шеей и простыней, исчезнуть.

– Я слишком надолго оставляю тебя одну? – спрашивает он. Но он же должен понимать. Я не могу взглянуть ему в глаза. Я всматриваюсь в ту узкую темную прореху, за которой таится недосягаемое пространство простыни.

– Это невыносимо – то, что они пишут. Оскорбительно. Ничего общего с искусством, – говорю я все тому же неглубокому темному разлому пространства.

Он гладит меня по волосам.

– Моя любимая. Для того, чтобы люди тебя покупали, о тебе должны говорить и писать. Да, они говорят о женщине на фотографиях, но теперь им не терпится узнать больше об этой таинственной молодой художнице, чьих работ им еще не демонстрировали. Им до смерти хочется их увидеть. И они непременно придут взглянуть на твое творчество, когда мы им позволим.

– Они пишут о нашем романе – не об искусстве.

– Тебя не должно это волновать, кто бы там что ни написал, – твердо говорит он.

– Но ведь тебя это волнует – больше, чем всех остальных.

– Это сплетни. Они ровным счетом ничего не значат.

Я запомню это мгновение. Это пространство между его шеей и простыней. Я не в силах оторвать глаз от него все время, что мы там лежим. Такое узкое пространство, но я уверена: достаточно широкое, чтобы сквозь него убежать.

Когда выставка подходит к завершению, он объявляет цену пять тысяч долларов за одну из фотографий – с обнаженным телом.

– Какая алчность, – бормочу я себе под нос, отхлебывая чай из чашки.

– Это уникальный снимок, – говорит он. – Пластинка разбилась, и эта фотография навсегда останется в единственном экземпляре.

Я опускаю чашку на блюдце. Немного бледно-коричневой жидкости пролилось, на блюдце илистое пятно.

– Иногда мне кажется, тебе доставляет удовольствие все это внимание, – тихо говорю я.

– Ты бы предпочла, чтобы моя выставка провалилась?

Я вскидываю глаза. Он смотрит холодно. Так странно – ощущать его отстраненность. Я отворачиваюсь.

– Нет.

– Милая, – шепчет он, тянется ко мне через стол рукой. – Ты мне не доверяешь? Тебе от этого будет одна сплошная польза. Даже Макбрайд, которого мне никогда не удается заинтересовать, уже знает о твоих работах.

– Но он их никогда не видел.

– Это не важно. Когда мы их выставим, он захочет их увидеть. Все захотят.

В апреле Стиглица приглашает с выставкой Пенсильванская академия изящных искусств. Он принимает приглашение при условии, что они включат в показ три мои работы. Он везет свое и мое искусство на поезде в Филадельфию. Пока его нет, я готовлю холсты: один, другой, третий, покрываю их белилами, слой за слоем, пока поверхность не становится гладкой и сверкающей, пока от нее не начинает исходить сияние плотной белизны – мерцающее, с молочным отливом. Я достаю краски, выдавливаю цвета на стеклянную палитру, идеально чистую, каждый цвет – отдельно от других, на безупречном расстоянии. Сажусь за мольберт, белизна холста вглядывается в меня так же, как я в нее. Я откладываю кисть и выхожу на прогулку.

Розенфельд приглашает нас на концерт Детройтского симфонического оркестра, а после концерта мы едем в ресторан на 57-й улице. Пока они один за другим поглощают шоколадные эклеры, Розенфельд бесконечно шутит – в своей особой, язвительно-уморительной манере – подтрунивая над новой женой Пола Стренда Бек.

– Ее отец был актером в маленьких театрах, – говорит он, взмахивая вилкой с налипшими на зубцы каплями ванильного крема. – Добился известности в качестве администратора ужасно успешного шоу Буффало Билла «Дикий Запад».

Мне удается подавить смешок.

– Я слышала, она была звездой баскетбола.

– Ноги у нее подходящие. Насколько мне известно, ее мать довольно долго пыталась выдать ее замуж.

– Правда?

– Да, между ними такие яростные скандалы, что мать хочет, чтобы она поскорее убралась из дома.

– Стренд без ума, – говорю я.

– Она красивая, – говорит Розенфельд. – И хочет чего-то более возвышенного и глубокого, чем работа секретарши.

– Она работает секретаршей?

– И я боюсь, что это идеальная партия – возможно, единственная партия при ее способностях.

Стиглиц качает головой, отрезая очередной внушительный кусок пирожного.

– Стренд показал ей твои работы, Джорджия.

– Да, точно! – подхватывает Розенфельд. – Он ведь приводил ее сюда, да? И она была так впечатлена картинами О’Кифф, которые увидела, что решила засучить рукава и сама заняться акварелью.

Он качает головой и бросает взгляд на Стиглица, который не замечает, что испачкал лицо шоколадом.

– У тебя тут боевая раскраска, – говорит ему Розенфельд. – Вот тут. Все, вытер. Почти не осталось.

– И что ты скажешь о ее искусстве, Толстяк? – спрашиваю я.

– Она довольно милая, хотя и слегка потаскушка.

– А ее искусство?

– Таланта – с комариную лапку, а может, и того меньше.

Я выковыриваю треугольные кусочки из кружка грейпфрута.

– Стренд ее фотографирует, портретная серия – печальная попытка сымитировать великий шедевр. – Розенфельд смотрит на меня.

– Что ж, тогда, ради бога, предупредите ее, чтобы она не позволяла Стренду устраивать показ этих снимков, выставляя