него во рту твердеет, а рука продолжает двигаться у меня между ног. Я хватаюсь за край стола за спиной.

– Не окуни меня в кислоту, – говорю я, тихо смеясь. Блуждающий луч света цепляется за оправу очков, которые он снимает.

– Тс-с-с, – говорит он.

Из-за двери доносится детский смех, он становится все ближе, потом лепет младенца, голос Элизабет.

– Тс-с-с, – говорит он, пока они проходят мимо.

Голоса удаляются, его рука по-прежнему двигается у меня между ног, движения ускоряются, пальцы пробираются внутрь.

– Я сейчас закричу, – предупреждаю я.

Рука не останавливается.

– Придется тебе научиться кричать беззвучно.

Он заправляет подол юбки мне под пояс, опускается на колени между моих раздвинутых ног, разворачивает к себе лицом и толкает к раковине. Я ставлю ногу на табурет, и он зарывается в меня лицом, я чувствую на себе его рот, все настойчивее, жестче, что-то во мне всколыхивается, натягивается струной. Я хватаюсь за его волосы, вдавливаю его лицо еще глубже в себя, что-то опрокидывается за мной на столе, я едва замечаю, мне нет дела, и в маленькой захламленной черноте лачуги я чувствую, как его рука сжимает мне бедра, губы движутся поверх меня, а пальцы – внутри. И вот свет, который как крик – восхитительный, резкий, он потоком проносится у меня в голове, и я не издаю ни звука, а когда открываю глаза, комната – чернее самой темноты, мое тело – безвольно, растрачено, я совершенно ничего не вижу.

Бек у нас каждый день, обедает и ужинает, позирует, шьет, читает, лежит, пишет письма своему Полу, без устали стучит по клавишам старенькой «Короны», перепечатывает статьи для Стиглица. Штопает его нижнюю рубашку. Вяжет мне пару толстых домашних носков.

– Будут согревать тебе ноги, – говорит она: замечание такое очевидное, что почти абсурдное.

– И я перестану по ночам в постели царапать ногтями ноги Стиглица.

Она смотрит на меня недоверчиво.

– Странно, что он до сих пор тебе не пожаловался, – говорю я весело, в голосе совсем чуть-чуть слышится превосходство. Она начала шить ночную рубашку, совершенно прозрачную штучку.

В тот день она собирает букет георгинов, которые нашла во время прогулки, ставит их в вазу, вручает мне.

– Это чтобы ты нарисовала, – смущенно говорит она.

К сентябрю, когда Пол тоже приезжает к нам, семья Стиглица уже возвращается в город, и мы на озере одни.

– Теперь в доме места сколько угодно, – говорю я Стиглицу. – Предложи им перебраться из «Сосен» сюда.

Пол изменился, он уже не тот мальчик с нежным лицом, который приезжал за мной в Техас. Я его с тех пор не раз видела, но только сейчас осознаю, каким он стал угрюмым, как необычайно тревожно выглядит в своем твидовом пиджаке, вязаном галстуке и с сигаретой в руке – он беспрестанно курит. Пол и Альфред по очереди фотографируют Бек в постели на спальной веранде. А потом Стиглиц жалуется мне, что Стренд снимает все, что вообще-то его: все, что видит, справа, слева, впереди, сзади, озеро, деревья и даже старую коляску.

– Но ведь ты столько пользовался его женой, – замечаю я. – Считай, это честный обмен.

Он бросает на меня быстрый взгляд – вроде собирается ответить, но не отвечает. А я все же чувствую, как в нем потихоньку тлеет зависть к молодости Стренда, его энергии, его всепоглощающему таланту.

«Дарование Стренда чисто и естественно, – говорил он мне всего несколько месяцев назад. – Ему удается не растерять это. Мне же мешает интеллект».

Теперь я вспоминаю эти его слова и чувствую, как напряжение в доме возрастает.

Однажды после ужина мы все вчетвером сидим у огня, и Стиглиц вдруг говорит:

– Послушай, Джорджия, может, ты прочтешь нам вслух ту статью? Которую ты написала для «Манускриптов»?

Я смотрю на него и сразу понимаю, что он задумал.

Я качаю головой.

– Она еще не дописана.

– Практически готова! – весело спорит он. – Пожалуйста, сходи за ней.

– Да, сходи, пожалуйста! – восклицает Бек и хлопает в ладоши.

Бедняжка слишком наивна, чтобы почуять подвох. Я смотрю на Пола. Он кивает мне, улыбается, он тоже слеп, так глупо слеп – от него я не ожидала. Ведь он же прекрасно знает Стиглица. Мог бы понять по его интонации.

– Я бы очень хотел послушать, Джорджия, – просит он.

Ты не знаешь, о чем просишь, думаю я. Но потом меня осеняет, что, возможно, им в самом деле это нужно – чтобы им указали на место? Она – не я, сколько бы ни играла в это, сколько бы ни позировала ему и сколько бы ни представляла себе, что все мы тут – лучшие друзья. А Пол действительно безумно талантлив, но его фотографии Бек в лучшем случае вторичны, они до странности напоминают серию моих портретов, сделанных Стиглицем.

Они оба просто сидят и ждут, и в их глазах благоговение. Мы – вот во что они хотят верить. Мы – образцовая пара, какой, как им кажется, они хотели бы быть.

– Ну что ж, ладно, – говорю я и иду в другую комнату за статьей.

Стренд в ней упоминается лишь мельком. Я знаю, что его творчество достойно большего, а тут о нем от силы два предложения, затерявшиеся среди восторженных слов в адрес Стиглица как единственной движущей силы американской фотографии, а главным образом текст является посвящением Чарльзу Шилеру, которого Стренд терпеть не может.

Я чувствую, как в комнате, пока я читаю, начинает волнами нарастать напряжение. Когда я заканчиваю, лицо у Пола необычайно красное, от ярости и стыда одновременно.

– Итак, – насмешливо произносит Стиглиц, – что скажете?

Он издевается над ними, хотя бы Стренд очнулся и видит это. А Бек по-прежнему сбита с толку: она смотрит то на меня, то на Стиглица и никак не может сообразить, что же из всего этого складывается.

– Этот абзац стилистически не соответствует остальному тексту, – осторожно произносит Стренд, обращаясь ко мне.

– В самом деле? – спрашивает Стиглиц. – Тогда скажи, как бы ты рекомендовал его исправить?

Стренд начинает говорить, но каждый предлагаемый им аргумент Стиглиц разбивает. Лицо Пола пылает. Наконец Бек осознает, что произошло, и разражается вспышкой детского гнева – бросается защищать гений своего супруга.

– Откуда в тебе такое пренебрежение? Такая бестактность? Или ты это сделала намеренно? Как ты могла?

Стренд разворачивается к ней.

– Прошу тебя, замолчи, – говорит он, потому что она выставляет себя полной идиоткой.

– Я сама решу, молчать мне или не молчать! – рявкает она в ответ.

Стиглиц наблюдает за ними с улыбкой – едва уловимой и пугающей. Я ощущаю себя непривычно бессердечной. Мне бы испытывать сожаление, раскаяние или хотя бы слабый намек на отвращение по отношению к Стиглицу и играм, в которые он играет. Но чувствую я совсем не это. Они чересчур нам доверились. Дали ему чересчур много власти