Её ум мгновенно просчитывает последствия того, что он только что открыл.

— Ты можешь устроить так, что кто-нибудь найдёт могилу Белдена Бида на моей земле. Кеттлтон уже не совсем Кеттлтон. Это маленькая версия Готэм-сити, только без Бэтмена, который мог бы всё очистить. Ничего из того, что ты мне рассказал, доказать нельзя, и никто не поверит, что ты обнажил передо мной душу. Ты как-нибудь захватишь мою землю. У меня не будет денег на хорошего адвоката. Государственный защитник, которого мне назначат, изо всех сил постарается, чтобы меня осудили, — если только я прежде не покончу с собой в тюрьме.

Его простое лицо обретает мощь, которой прежде в нём не было; черты преображаются от жестокого восторга. Хоть он и не красив, внезапно в нём появляется страшная харизма.

— Чёрт подери, девочка, тебе не место в низшей лиге, куда тебя выдрессировал твой дядя. Ты достаточно шустра, чтобы играть с нами, победителями, в высшей. Видишь теперь, какой может стать твоя жизнь?

Её рука снова сомкнулась вокруг бокала, но она не поднимает его со стола.

— Не хочу такой жизни.

Он говорит:

— Ты сегодня ночью всё обдумаешь. А утром признаешь, что напортачила — как обошлась со мной нынче вечером. Завтра я вернусь, мы устроим хороший ужин-свидание и посмотрим, как подходим друг другу. Тебе понравится, как мы подходим. То, что я могу заставить тебя почувствовать, — это нечто такое, чего ты никогда раньше не чувствовала и даже представить не могла. Когда мы станем командой, у нас будет всё, чего ни пожелаем, при тех деньгах, что текут в этот округ. Дорогуша, как бы странно это ни звучало, в подчинении ты найдёшь свободу. Выйдешь за меня — и вместе с тобой ко мне перейдёт святое сияние Хосе Ночелобо, а уж я-то знаю, как им распорядиться. И у тебя будет настоящая жизнь, не книжная. Все правила, которыми тебя опутал дядя, иссохнут, как паутина. Ты станешь могущественнее, чем когда-либо могла вообразить, и все будут рады тебе угодить. Ты увидишь новые сны — и заставишь их сбыться. Нет ничего, чего бы ты не смогла получить.

Кроме любви, думает она, и истинной свободы, и покоя, который приходит с добродетелью.

— Ты говоришь так, будто это неизбежно.

— Я всего лишь даю тебе шанс осознать свой потенциал.

Широким движением руки она указывает на дом.

— Вот это и была моя жизнь.

— Это была твоя тюрьма. Если ты решишь выбрать настоящую жизнь, она может начаться завтра за ужином.

Он откидывается на спинку стула, и в лице его, и в позе читается уверенность, что сделанное им предложение — угроза жестокого изнасилования и насильственной смерти, противопоставленная обещанию жизни наслаждения и превосходства, — приведёт к нужной ему покорности. Покорности без озлобления. К превосхождению через охотное принятие нигилизма. Как и все ему подобные, он убеждён, что всякий человек по самой природе своей безнадёжно испорчен с рождения. Он уверен: стоит ей признать собственную порочность — и она пробудится, станет его отражением. Он так долго странствовал во тьме, что уже не способен даже представить себе существование пути света.

— А теперь давай допьём это хорошее вино и съедим ужин, который ты нам приготовила. Уверен, будет забавно.

После его признания, что он теперь шериф и что все, кто ненавидел Хосе Ночелобо за правду, — союзники Дикона, этот вечер пошёл совсем не по тем путям, которые представляла себе Вида. Теперь её судьба ещё сильнее зависит от того, как она себя поведёт, насколько безупречно сохранит обман, хотя каждая минута даёт ей шанс совершить роковую ошибку.

Он должен без малейших подозрений поверить, что она медленно сгибается под его запугиванием. Ей нужно, чтобы Нэш Дикон вернулся на следующий день с убеждением, что она боится того, что с ней может случиться, но в то же время хотя и не соблазнена ещё, всё же искушена тем будущим власти и излишества, которое он ей предлагает. Прежде чем он уйдёт сегодня вечером, ей надо узнать ещё кое-что, чтобы выстроить стратегию, вызвать в нём то состояние ума, которое сделает его уязвимым.

Прежде чем встать и подать ужин, она глотает немного вина, потом ещё, а затем осушает бокал.

По его лицу видно: он делает из этого именно тот вывод, который она и хочет, чтобы он сделал.

— Когда понадобится, я могу открыть ещё одну бутылку, — говорит она, поднимаясь из-за стола.

Она совершенно трезва и рассчитывает такой и остаться. Но даже если каберне-совиньон и притупит её чувства, риска, что он воспользуется этим и нападёт на неё, нет. Изнасилование будет для него последним средством. Он хочет, чтобы завтра она сама соскользнула в беспомощность и отдалась ему, тем самым отказавшись от достоинства и обменяв самоуважение на выживание по его правилам. Он достаточно глуп, чтобы верить, будто она способна на такое.

31

Собачий ошейник

Пока Вида хлопочет с ужином, Нэш Дикон поднимается со стула, обходит стол и наливает ей третью порцию вина. Он мог бы дотянуться до её бокала и сидя, но ему хочется нависнуть над ней и задеть её, пока он этим занимается.

Сейчас он кажется ещё выше и внушительнее, чем в ту минуту, когда впервые вошёл в кухню. По мере того как убывают её возможности сопротивляться, ей начинает казаться, что и сама она будто стала меньше ростом.

— А теперь подавай то, что сперва собиралась поставить на стол, дорогуша, — что бы там у тебя ни было к бумажным салфеткам и пластиковым стаканчикам, до того, как ты узнала о моём новом высоком положении, до нашего маленького разговора начистоту, после которого ты лучше поняла, как обстоят дела. Не вздумай наводить красоту ради меня. Я хочу посмотреть, с каким настроем ты меня встречала.

Когда Дикон возвращается на стул и подливает вина уже себе, Вида ставит на стол блюдце с целой пачкой масла Danish Creamery, а вместе с ним — коробку солёных крекеров. Затем снова садится напротив него.

Он улыбается, искренне развеселённый.

— А воды в стаканчики не налила?

— Нет. Они были для вина, на случай если бы ты что-нибудь принёс. Но ты и без того знал, где искать бокалы.

Он открывает коробку, достаёт упаковку крекеров.

— Ты думала, я рассержусь?

— Я думала, ты поймёшь намёк.

— Какой именно намёк?

— Что