влаги нужно много. Баобаб, например, запасает воду в своем стволе и использует позже, а мох на такое не способен. Казалось, он должен был вымереть гораздо быстрее других растений, но после того, как мох укрепляется в земле, он уже никогда не отступает. Адаптируется к окружающей среде и выживает упорнее любых других организмов, разве не удивительно?

Ни одно растение не захочет жить в местах вроде расщелин скал и пещер, на ржавых мостах, в застоявшихся и сгнивших водоемах, в грязных резервуарах, за которыми никто не ухаживает. Это разве не инстинкт любой формы жизни – не хотеть питаться тем, что в таких местах растет? Ведь можно отравиться. Ароматные цветы и свежие листья наверняка вкуснее. Про сладкий мед вообще и говорить нечего. Пожалуй, ни одно живое существо на земном шаре не захочет есть мох, который целиком пропитан запахом сырости. Выживание мха кажется мне не столько итогом загадочной стойкости, сколько результатом его жизни в тени, в отказе от столкновения с экосистемой. Прямо как и моя жизнь. Поэтому куда больше мха меня удивляло именно то, как он воспринимал это – будто какое-то чудо выживания.

– Если когда-нибудь попаду в «Купол», первым делом хочу потрогать мох.

Когда представляла его, не касающегося ногами земли, а осторожно дотрагивающегося до настоящих растений внутри «Купола», я чувствовала одновременно нежность и беспричинное беспокойство.

Когда представляла себе его не бьющим носком ботинка по пластиковым цветам, а касающимся настоящих растений внутри «Купола», как он вдыхает не искусственно распыленные травы, а стоит в окружении влажного тумана среди листвы, я ощущала не только очарование, но и некую тревогу. Чей-то взгляд, устремленный вдаль, всегда ведь вызывает у других опасения. В такие моменты его большие, темные глаза, которые я любила больше всего, становились тем, что мучило меня сильнее всего прочего. Мне не хотелось, чтобы он шел в «Купол». Казалось, что если он хотя бы немного прикоснется к тому, о чем так сильно мечтал, то обязательно сделает следующий шаг и точно доведет дело до конца.

«Купол» – это огромная теплица в первом секторе на –1-м этаже, который прямо соприкасается с поверхностью. Слышала, она существовала еще до того, как люди ушли под землю, и это была одна из тех вещей, что они забрали с собой в первую очередь. Половина электроэнергии подземного города уходит на поддержание этой теплицы. Она разделена на пять зон, каждая из которых в точности повторяет один из лесов Земли: «Средиземноморье», «Амазонка», «Аляска», «Борнео» и «Конго». Про «Купол» слухов ходит столько же, сколько про реабилитационный центр, с одним лишь отличием, что там действительно никто не бывал. Если уж и впрямь было возможно пересадить туда леса с поверхности, то почему тогда человечество ушло под землю? Почему первым делом не решили, почему моря начали быстро разрастаться, почему суша высохла и потрескалась, почему воздухом стало невозможно дышать?

Я верю, что все это ложь.

– Говорят, мох может жить даже в космосе.

Те, кто даже на поверхность земли выйти не могут, замахнулись на тему космоса. Уже даже не смешно.

Никто не сможет узнать, существует ли «Купол» на самом деле. Чтобы там оказаться, нужно пройти через –2-й этаж, но туда не в силах попасть обычный житель вроде меня. Двери открываются лишь по отпечатку пальца для членов верховного комитета. Марко и сам должен об этом прекрасно знать. Пока я держу паузу, снова раздается звонок в дверь, а затем кто-то тут же стучит. Бьют так сильно, что кажется, будто вот-вот выбьют дверь, крича, что пришли из реабилитационного центра. Это очевидный результат моих пропусков работы и постоянного нахождения в комнате. В подземном городе все работают во благо будущих поколений, во имя человеческой цивилизации, ради того, что когда-нибудь люди смогут снова выйти на поверхность. Так что требуются лишь усердные работники, а лень под запретом.

Марко в спешке осматривает мою комнату. Тем временем в дверь продолжают стучать и выкрикивать за ней мое имя. Я спрашиваю у Марко, день сейчас или ночь.

– Ночь.

Мне хочется узнать, какая она по счету с того самого дня, но я тут же закрываю рот, когда вижу, как Марко резко поворачивается спиной и ощупывает рукой стену, словно в поисках тайного прохода. Какая же сейчас ночь? Если считать каждый раз, когда я засыпала за прошедшие сутки, то, должно быть, прошел уже месяц, правда, боюсь, на самом деле минуло не больше пары дней. Мне не так важно, смогу ли я от них убежать.

– Может ли он выйти наружу? Никаких проблем не будет?

Крик снаружи ненадолго останавливается. Думаю, они решили, что я их игнорирую либо вообще сбежала. Я прекрасно понимаю, что это плохой знак. Если упущу шанс открыть дверь и выйти сама, то исход будет лишь один. Однако я продолжаю расспрашивать Марко о клоне Юо. А он, опираясь о стену, теперь водит рукой по полу.

– Имеешь в виду, сможет ли он жить за пределами своей капсулы?

Я продолжаю говорить без особого интереса, а Марко уходит в ванную. В момент, когда уже собираюсь выразить свое раздражение, я вдруг слышу его восклицание.

Марко нашел вентиляционный люк. Если встать на унитаз, можно легко пролезть внутрь, проблема лишь в том, что мы не знаем, куда ведет тоннель. И еще кое-что: у меня нет стремления сбежать из этого места. Марко протягивает мне руку. Снаружи раздается скрежет – пытаются вскрыть входную дверь, пока я просто смотрю на ладонь Марко.

– Чиюки, Ыйджу, Толга… ждут нас. – Марко раздраженно приоткрывает рот. Затем, видимо поняв, что я все еще жду его ответа, спешно добавляет: – Самостоятельное дыхание для него будет сложным, но с аппаратом он сможет выйти наружу.

– Он живой?

– Можно сказать, да. Но с этим проблем никаких нет, Сома. Даже если умрет, оказавшись снаружи, в капсуле результат был бы аналогичным. Говорил ведь, что клон Юо подлежит утилизации. Через час. Я прошу тебя.

Марко протягивает руку еще.

– Вы забыли о кое-чем. Если нас поймают, то уже всех отправят в реабилитационный центр. Не совершайте глупостей.

Я ненавижу глупые и рискованные вещи. Хочу жить спокойную жизнь, даже монотонную. Теперь-то знаю, что для этого нельзя ни в кого влюбляться, однако главное условие для спокойствия открылось мне только после того, как полюбила его. И я позволяла себе думать, что сейчас просто вернусь к своей однообразной жизни. Что даже если внутри меня и останется глухая боль, я смогу сложить ее, словно одеяло, и