— За керосином — не сегодня, — Корнилов сказал. — Тело обернуть. Карболкой. Поставить караул. Двое — безотлучно. Если шевельнётся — штык в голову. Не ждать.

— Есть.

Громов вышел. Корнилов стоял над Ефимовым. Лицо серое, спокойное. Вчера оно было кирпичным. Вчера — живым.

Символы. Ефимов смотрел на них. Что-то вошло. Сальников выбил не всё.

Корнилов надел фуражку. Вышел.

Пошёл к Рашиду.

Не по обходу — специально. Через весь участок, мимо второй роты, мимо пулемётного, через ход сообщения, который латали третий раз за неделю, — доски скользкие, мокрые. Ноябрь давил низким небом, шинель тяжелела от сырости. Корнилов шёл и считал: четвёртая рота — направо, пятая — прямо, мусульманская полурота — дальше, у стыка с соседним полком. Там, где Рашид.

Участок Рашида Корнилов узнал до того, как увидел людей. Чище. Не идеально — окоп есть окоп, грязь, вода по щиколотку, — но настил починен, стенки подбиты свежими досками, и пулемётное гнездо обложено мешками аккуратно, по уставу, углы ровные. Солдаты на постах — тоже другие: смуглые лица, тёмные глаза, и в них усталость — та же, общая, — но не та дёрганая пустота, что в русских ротах. Тише. Собраннее.

Рашид стоял у бруствера — невысокий, сухой, скуластый, ремень подтянут, винтовка на плече. Увидел Корнилова — козырнул. Корнилов кивнул. Не козырнул в ответ — между ними было другое: Туркестан, девять языков, одни горы. Корнилов сказал тихо, по-тюркски, два слова. Рашид посмотрел на него — быстро, с чем-то живым в глазах, чего Корнилов давно не видел ни у кого на этом фронте.

— Как стоите?

— Стоим, ваше превосходительство. — Рашид говорил коротко, с лёгким акцентом, с ударениями не на тех слогах. — Ночью было тихо. На нашем участке — тихо.

Корнилов посмотрел — на лицо, на руки, на глаза. Спокойное, ровное. Не серое, как у остальных. Не дёргалось.

— Ваши — как?

— Держатся. Мулла читает перед сном. Снится, как всем, — но легче.

Корнилов достал тетрадку. Карандаш.

— Мулла — где?

Рашид повёл подбородком — дальше по ходу сообщения, за поворотом. Корнилов пошёл. Рашид — за ним, на шаг сзади, молча.

Мулла сидел на ящике из-под патронов, у стенки, и читал. Не вслух — губы двигались, но звука не было. Чётки ходили в пальцах — мелкие, деревянные, тёмные от пота. Старик, лет шестьдесят, может больше. Борода белая, короткая, лицо в морщинах. Тюбетейка — потёртая, выцветшая, но чистая. Рядом — коврик, свёрнутый, и кружка с водой. Пахло сухим деревом чёток и шерстью — тёплым, чистым, домашним, и от этого запаха окоп на секунду перестал быть окопом.

Корнилов остановился. Мулла читал, чётки ходили в пальцах.

Тепло.

Не от печки — печки не было. Не от солнца — солнца не было с того дня. Тепло шло ниоткуда, как рядом с Василием перед атакой, как рядом с иконой, когда её вынесли на бруствер. Тёплый воздух, тёплые стенки. Корнилов приложил ладонь к стене блиндажа — земля, брёвна, глина. Ладони — тепло. Чуть. На полградуса, на градус. Но — тепло.

Отошёл. Медленно — шаг, другой, третий, и считал, и ладонь шла по стенке, по брёвнам, по глине, и на четвёртом шаге тепло стало меньше, и на шестом — ещё меньше, и на восьмом ладонь была прохладной, и на десятом — холод. Тот самый, подвальный, глубинный, от которого зубы ноют. Стык: мусульманская полурота кончалась, начиналась пятая рота. Десять шагов — и другой мир.

Постоял. Рука на стенке — ледяная, мёртвая земля. Дьяков где-то там, за этим холодом, за ничейной, в тех стенках, где жижа и лица. Тепло муллы не достанет.

Повернулся. Пошёл обратно — и с третьего шага пальцы отогрелись, и на пятом ладонь была тёплой, и к мулле вернулся — и стена грела, как печка.

Записал: Участок муллы — давление ниже. Температура стен выше на ощупь. Градиент: 10 шагов от тёплого к холодному. Радиус — уточнить. Эффект аналогичен участку о. Василия.

Мулла поднял глаза. Тёмные, спокойные, глубокие — как колодцы, в которых не видно дна. Посмотрел на Корнилова, на тетрадку, на карандаш. Не удивился. Кивнул — чуть, коротко, и продолжил читать. Чётки пошли дальше.

Рашид стоял за спиной Корнилова. Молчал.

— Давно он так? — Корнилов спросил. Тихо.

— Всегда, — Рашид сказал. — Пять раз в день. И перед сном — для солдат. — Помолчал. — Помогает.

Убрал тетрадку. Постоял ещё — секунд десять, пятнадцать. Рядом с Василием — то же самое. Одно и то же.

Пошёл обратно. Рашид проводил до стыка — молча, на шаг сзади. У поворота остановился.

— Ваше превосходительство.

Корнилов обернулся.

— Спасибо, — Рашид сказал. Тихо. — К нам не ходят, ваше превосходительство. Вы — первый.

Корнилов посмотрел на него. Кивнул. Пошёл.

В блиндаже — Громов, с кружкой кипятка. Стоял у двери, ждал, и по лицу было видно: знал, куда Корнилов ходил.

— У муллы, — Корнилов сказал. Сел за стол. Достал тетрадку, открыл, показал запись.

Громов прочитал. Лицо — каменное, обычное. Челюсть работала — жевал что-то, сухарь или махорку.

— Работает? — спросил.

— Работает.

Громов хмыкнул. Отпил из кружки. Посмотрел в потолок.

— Мне плевать, ваше превосходительство, кто молится. Хоть раввин, хоть шаман, хоть цыганка с картами. Лишь бы работало. Я вон подковку ношу в кармане.

— Помогает?

— Нет. — Громов допил кипяток. Поставил кружку. — Но одному мертвяку ей голову проломил.

Василий зашёл — с чайником, как всегда в это время. Увидел тетрадку на столе — открытую, записью вверх. Корнилов не убрал. Не случайно.

Василий прочитал. Одна строчка — «эффект аналогичен участку о. Василия» — Корнилов смотрел, как священник читает. Чайник в руке замер, пар шёл из носика. Василий стоял, молчал. Лицо менялось — не резко, не болезненно, а медленно, как у человека, которому сказали то, что он и так знал.

Молчал долго. Секунд десять. Потом поставил чайник на стол. Налил три кружки — Корнилову, Громову, себе. Руки не тряслись. Сел.

— Бог один, Лавр Георгиевич, — сказал тихо. — Люди разные. Бог — один.

Громов посмотрел на Василия. На Корнилова. Взял кружку. Ничего не сказал.

Корнилов записал в тетрадку — коротко, как рапорт:

Мусульманская молитва = аналогичный эффект. О. Василий не возражает. Вопрос: если работает не