Я вдохнула морозный воздух, и он обжёг лёгкие. Рядом стояла моя дочь, а в руках я держала её новое пристанище, согретое огнём и нашей кровной связью.

— Пойдёмте домой, — сказала я. — Холодно.

Не думая, я потянулась к Дариной руке — как делала всегда, как делала тысячи раз за семнадцать лет. И тут же отдёрнула ладонь, сжала пальцы в кулак, чтобы не чувствовать пустоты.

Дара шагнула вперёд, и снег под её босыми ногами не промялся. Она шла рядом со мной, и только приглядевшись, я поняла: она здесь, но не вся. Глаза те же, и лицо, всё как при жизни, но сквозь неё чуть просвечивала ночь, а края её белого сарафана расплывались в морозном воздухе.

Тогда я могла лишь гадать, что уготовил нам Сварог впереди. Но знала одно: просьба моя была услышана.

Я ещё не понимала, какую цену берут боги за исполненное «всегда». Знала только, что больше мы не расстанемся. Ни в этой жизни. Ни в следующих.

Глава 18. Горела хата — сгорел и сарай

Боги щедры, да и плату требуют. Бывает находит на деревню морок: скотина без причины сохнет, хлеб на корню гниёт, а младенцы бездыханными родятся. Али чужая злоба из леса выползает, аки стылый туман, людей душит, вздохнуть не даёт. Тогда приходит час расплаты.

Не всякая жертва — кровь. Кровь — последнее, когда иного выхода уж нет. Чаще надобно отказаться от того, что сердцу милее всего.

Одна ведунья голос отдала — три года молчала, зато мор от деревни отвела. Другая зрением пожертвовала — ослепла, но прозрела там, где прежде не видела, и врага углядела. Третья от любви своей отреклась, самой чистой и светлой. Имя милого в огонь бросила, иных спасая.

Ибо есть у огня свойство особое: принять то, от чего сердце болит сильнее всего. Принять, переплавить и силой обернуть. Но лишь когда сама веруешь, что иного пути нет.

Когда придёт твой черёд, не моги торговаться. Боги торга не жалуют. Выбери, что отдать готова, и расстанься с тем без жалости.

Из тетради Ярины

Я уже не понимаю, где заканчивается моя жизнь и начинается её. Глаза открываются, но они не мои — я смотрю на мир из чужого тела, чувствую тяжесть чужого дыхания, слышу мысли, не рождённые в моей голове. И всё же это моё. Было моим.

Вокруг сумерки, но не те, что приходят после заката, — иные: густые, синие, с отблеском далёкого костра. Я стою на главной дороге, ведущей в деревню, под ногами — утоптанный снег, а рядом — люди. Сёстры. Их лица в полутьме словно вырезаны из старого дерева: строгие, сосредоточенные, но в глазах каждой теплится огонь. Тот, ради которого мы здесь.

Впереди, в начале дороги, уже сложен костёр. Поленья уложены крест-накрест, меж ними торчат пучки сухой полыни, вереска, прошлогодних колосьев. Я подхожу ближе — воздух густеет, словно земля прислушивается.

— Пора, — говорит одна из них, та, что стоит ближе всех к огню. Голос у неё глухой, как из-под воды.

Она первой берёт факел, опускает в костёр. Огонь взметается без промедления, охватывает сухие ветки, лижет поленья, и в его свете наши тени вытягиваются, тянутся к домами, к полю, к самому лесу.

— Велес, покровитель скота и леса, — шепчет она, и голос стелется по снегу, точно ветер. — Прими нашу силу. Охраняй границы, где зверь бродит и человек за советом приходит.

Она отступает в сторону, оставаясь у костра. Её дело — ждать здесь, на главной улице, что получит защиту всех богов сразу.

Вперёд выходит молодая женщина с длинными светлыми волосами — они мерцают в свете костра, как льняные нити. Она берёт полено, и руки её не дрожат.

— Стрибог, — произносит она голосом звонким, как первый лёд под ногой. — Храни Вольную улицу, где люди к ветру лицом стоят. Дай им свободы, сколько нужно, и защиты, сколько просят.

Она уходит в темноту, и её светлые волосы долго мелькают между избами, пока не растворяются в ночи.

К костру подходит другая — та, чьё лицо кажется мне смутно знакомым, хотя я вижу её впервые. В её чертах угадывается что-то родное, то, что будет повторяться в поколениях, переходить от матери к дочери, пока не дойдёт до тех, кого я ещё не знаю, но кто уже есть где-то в глубине времени.

— Мать-Земля, — говорит она, беря своё полено. — Защити заповедную улицу, где корни дома держатся. Пусть земля будет мягкой для сеющих, щедрой для жнущих, вечной для помнящих.

Она уходит. Я смотрю ей вслед, пытаясь уловить в её походке, в повороте головы то, что кажется мне таким близким. Но видение ускользает, тает, как утренний туман.

Следующая выступает вперёд — с тёмными, почти чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу. В руках она держит полено, выхваченное прямо из середины костра, не боясь жара. Пламя лижет её пальцы, но она не морщится.

— Духи воды, речные, омутные, тихие, — говорит она, глядя туда, где за домами темнеет река. — Примите нашу силу, храните тех, кто у воды живёт, кто к вам за советом приходит. От сглаза, от порчи, от лихой беды.

Полено в её руках тлеет красным. Она уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь у костра одна. В его глубине догорают последние ветки. Теперь моя очередь. Моё полено — самое тяжёлое, пропитанное смолой, с узлом, похожим на застывший язык пламени. Вынимаю его из углей, жар обжигает ладони, но я не выпускаю.

— Сварог, — говорю я, и голос звучит ровно, без дрожи. — Огня покровитель, кузнец судеб. Защити Кузнечную улицу. Дай силу тем, кто её достоин, и огонь — чтобы не погас.

Полено тяжело лежит в руке, но я несу его легко. Моя улица — Кузнечная, та, где я выросла, где когда-то ходила босиком по росе, где теперь стоят чужие дома и живут чужие люди. Я иду вдоль заборов, шаги отдаются в груди глухим, тяжёлым эхом. Люди выходят на крыльцо, замирают у калиток. В их взглядах нет страха, только ожидание. И ещё — что-то похожее на благоговение.

Я прохожу мимо дома, где когда-то жил он. Останавливаюсь сама не зная зачем. Калитка приоткрыта, за ней на крыльце — человек, которого я знала когда-то. Узнаю его сразу, хотя прошло столько лет. В руках он держит маленькую девочку, рядом стоит женщина с ясным лицом, прижавшись к его плечу. Его семья. Те, ради кого