в безопасности. Райнер не просто кончил внутрь меня. Райнер заявил на меня права. Хуже всего то, что мне это чертовски нравится.

Одеваясь, я чуть не падаю — вибрации всё ещё пульсируют в моих ногах. Но я не могу обо всём забыть. Не могу. Это война, он враг. Если бы не он и его люди, меня бы здесь не было — в доме над лагерем, которым он управляет. Этому больше не следует повторяться. Я выхожу из ванной полностью одетая и освежённая. Райнер уже убрал одеяло и заменил его чистым. Я краснею, пытаясь забыть, как комфортно мне было всего мгновение назад, когда я лежала под ним, переводя дыхание. В комнате становится теплее — должно быть, Райнер снова разжёг огонь. Он налил два бокала бренди и подходит ко мне, протягивая один. Его лицо выглядит иначе на этот раз. Напряжение ушло с его лба и челюсти. Глаза стали менее интенсивными, почти сонными. Этот Райнер напоминает мне того, которого я впервые встретила в Париже. Другое время, другая жизнь… Я принимаю его предложение и делаю глоток, чтобы успокоить нервы и замешательство. Жжение в горле прерывает мои мысли. Я кашляю, стараясь проглотить, чтобы скрыть жжение. Тишина между нами кажется неловкой. По крайней мере, для меня. Но я не знаю, что сказать. Спасибо за потрясающий оргазм, но я всё равно должна помнить, что ненавижу тебя? Я больше не могу этого делать, но, пожалуйста, не отправляй меня в лагерь. Идиотка.

Райнер берет меня за подбородок и притягивает для ещё одного мягкого поцелуя. Его губы горят от его собственных глотков спиртного. Я вежливо отвечаю на поцелуй и отстраняюсь, ища оправдание, чтобы не свернуться с ним у камина и не наслаждаться тёплыми послекотусными объятиями. Одеяло.

— Мне, наверное, стоит его почистить.

Он усмехается моему жалкому оправданию, но не спорит. Он пытается подвести меня к огню, но я даю ему свой едва тронутый бокал вместо своей руки. Я бросаюсь собирать одеяло с пола. И как только я открываю дверь спальни, мой спаситель объявляет о себе.

— Жюльенна? — зовёт Хильда.

— Иду! — Я беспокоюсь, что это прозвучало слишком пронзительно. Я бросаю взгляд на Райнера, который спокойно потягивает свой напиток. Я не могу прочитать его лицо, и это меня смущает. Обычно он носит свои эмоции открыто, но на этот раз я не могу понять, о чём он думает. Разочарован ли он, что я не спустилась? Мне нужно перестать об этом думать. Я уже наделала ошибок с одним мужчиной, переспав с ним. Я не могу позволить себе ошибиться снова. Особенно если самая большая ошибка — это впустить Райнера внутрь себя: в своё сердце, свой разум и своё тело.

Глава десятая

Я не могу перестать думать о вчерашнем дне. Будильник звенит, и когда я вылезаю из кровати, чтобы начать растяжку, мои бёдра и бока тут же протестуют. Даже обжигающая ванна, в которой я отмокала прошлым вечером, не облегчила последствий вчерашних… упражнений. Я уговариваю себя, что сегодня можно дать себе передышку, и снова скольжу под ещё тёплое одеяло. Я смотрю в серый потолок. Остаточное ощущение проникновения Райнера извивается в моём мозгу и внутренностях. Я снова жажду его жара. Я была так уверена, что смогу отмахнуться от этого как от разового случая, но теперь я не так уверена. Просыпаться в одинокой постели ничего не значит для меня, когда его тепло манит меня к себе. Было бы так предосудительно свернуться калачиком у того камина с ним, прижаться к изгибу его тела под его рукой, пока бренди согревает горло? Чувствовать себя в безопасности? Я так долго не чувствовала себя в безопасности. Мои внутренности сжимаются при мысли о нём. Я опускаю руку под резинку трусиков, позволяя ладони лечь на лобок. Это не безопасность. Это одиночество. Мы просто два человека, потянувшихся друг к другу в отчаянный момент — но я нуждаюсь в нём куда больше, чем он во мне. Вместо того чтобы остаться в постели, я заставляю себя встать и одеться, двигаясь, прежде чем волна печали или тоски накроет меня с головой.

Когда я захожу на кухню, Хильда заканчивает готовить завтрак, и я не заметила, как долго я прохлаждалась. Если её и беспокоит, что я опоздала, она этого не показывает. Мы молча едим вместе, пока Райнер не возвращается с пробежки и не набирает себе порцию. Он бросает на меня лукавый взгляд через плечо. Я краснею и снова смотрю на свой тост, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме очевидного жара между нами. Хильда ничего не замечает, и я очень благодарна.

Хильда и Райнер заканчивают. Я предлагаю убрать со стола, раз уж она готовила, и она соглашается. Хильда выходит с кухни в коридор, и я собираю тарелки и начинаю мыть. Проходит не так много времени, как внезапный крик заставляет меня вздрогнуть. Я роняю тарелку на пол, едва слыша, как она разбивается, сквозь пронзительный крик. Хильда. Я бегу в коридор навстречу ей, Райнер сбегает по лестнице к ней. Она едва держится на ногах, рыдая, сжимая в дрожащем кулаке письмо.

— Что случилось? — шепчу я, хватая её за руку. Я осторожно веду её в гостиную и сажусь с ней на диван. Райнер следует за мной по пятам.

Хильда игнорирует меня. Она смотрит на Райнера, который опускается перед ней на колени. Она едва может говорить, но наконец находит в себе силы вытолкнуть из горла предложение:

— Эрих мёртв. Я не могу… я не могу… — Её снова прерывает новый приступ рыданий. Она отчаянно машет письмом перед Райнером.

— Что? Эрих? — Райнер хмурится, забирая письмо из дрожащей руки Хильды. Он снова смотрит на неё — безэмоциональный и холодный. Я молчу, пока они говорят на своём общем языке.

— Его убили. Эти дикари… — продолжает она. Райнер протягивает ей носовой платок, и она вытирает покрасневшее, влажное лицо. — Я видела, как он рос… Мой племянник…

Райнер притягивает её к себе в объятия, когда её снова накрывают слёзы.

Это очень странный момент для меня. Хотя смерть любого человека ужасна, я чувствую себя ужасно раздираемой противоречиями. Это солдат, который сражался, чтобы удерживать Францию и другие страны под контролем нацистов. Мы обращали внимание только тогда, когда в войне умирали наши соотечественники, сражаясь за Францию. Никто и не думал о враге. Теперь, когда я воочию вижу горе тёти, потерявшей на фронте молодого племянника, мне совсем не радостно.