терпеть и напоминать себе, что бить партнёра соперницы на глазах у страны — плохая стратегия для человека, который пришёл сюда чинить репутацию.

Снежана рядом сияла, как начищенный самовар, и что-то ворковала мне про «нашу новую главу». Я кивал. Я даже улыбался. Картинка же. Я умею.

А сам считал минуты до вечера. Потому что вечером я собирался сделать ровно то, что обещал.

Найти её. Чего бы это ни стоило. Хоть по вентиляции.

В вентиляцию, правда, я не пролез. Плечи. Пришлось импровизировать.

* * *

Импровизация звалась Гариком и стоила два протеиновых батончика.

— А чё делать-то? — уточнил Гарик, честно жуя аванс.

— Стоишь за углом. Идёт кто — кашляешь.

— А если кашля нет?

— Изобразишь.

Гарик подумал, кивнул и занял пост с серьёзностью человека, которому впервые в жизни доверили государственную тайну. Лучший часовой в истории — кто заподозритпоплавок?

А я свернул в тёмный коридор, где из-за угла как раз выходила она — растрёпанная, злая на заевший замок, до невозможностимоя, что бы там ни напечатал алгоритм.

Договорить «ты с ума сошёл» я ей не дал. Просто впечатал спиной в стену — в ту самую слепую зону, которую вычислил заранее. Логистика.

Я в ней внезапно стал спецом — ровно с того дня, как речь зашла о том, чтобы оказаться к ней вплотную.

— Тс-с, — выдохнул я ей в висок. — Гарик на стрёме. У нас есть… — я скользнул губами вниз, к шее, туда, где побледневшие метки ещё хранили мой почерк, — …примерно столько, на сколько хватит его фантазии изображать кашель.

— Это нечестно, — выдохнула она, но руки её уже комкали мою футболку, притягивая, а не отталкивая.

— Нечестно — это отдать тебя Денису, — сказал я ей в кожу. — А это — восстановление справедливости.

Из-за угла донёсся старательный, абсолютно неубедительный кашель Гарика — репетиция, не тревога. Но даже его хватило, чтобы я на секунду вспомнил, где мы, кто мы по версии алгоритма и сколько у нас на самом деле времени.

Мало. Преступно мало.

Вся эта дурацкая перетасовка, все алгоритмы, все Денисы и Снежаны мира схлопнулись до одного тёмного метра чужого коридора.

Я прижал её крепче — так, чтобы она почувствовала всё, что со мной творит этот метр, — и впервые за весь деньвыдохнул.

Оказывается, мне всё-таки был нужен воздух.

Просто воздухом была она.

* * *

Мои руки нашли путь под её юбку, скользнув по гладкой, тёплой коже бедра. Она вздрогнула, но не отстранилась, только глубже вжалась в стену, отдавая себя этому моменту, этому риску.

Я не целовал её. Я смотрел. Смотрел, как её губы чуть приоткрыты, как в полумраке горят глаза, как на щеках разгорелся румянец, который не имитирует ни один гримёр. Это была она. Настоящая. Моя.

Я опустился на колени.

Она замерла. Её дыхание сбилось, и я услышал тихое, удивлённое «Макс…». Я не ответил.

Я просто приподнял край её юбки и прижался губами к тонкой ткани трусиков, уже влажной от ожидания.

Она ахнула, её руки метнулись к моим волосам, но не оттолкнули, а лишь сжали пальцы, словно цепляясь за реальность.

— Максим, пожалуйста… — прошептала она, и это была мольба не о пощаде, а о продолжении.

Я медленно стянул её трусики вниз.

Я смотрел на неё снизу вверх — на её силуэт, на то, как она тяжело дышит, на то, как она смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этом проклятом доме.

И я понял, что это то, чего я хотел. Не просто секс. Не просто удовлетворение.

Я хотел видеть её. Вот так. Открытую. Уязвимую. Потерявшую счёт времени и месту, потому что всё, что для неё существовало в этот момент, — это я и тёмный коридор.

Я прижался лицом к её теплу. Запах её возбуждения был самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знал. Я провел языком по её складкам, и она согнулась надо мной, сдержав крик. Её колени задрожали. Я поддержал её за бёдра, прижав к стене, чтобы она не упала.

— Смотри на меня, — приказал я тихо, поднимая взгляд.

Её глаза встретились с моими. И в них я утонул. В них было всё: доверие, страх, желание, отчаяние.

Я медленно ввёл один палец внутрь. Она была невероятно мокрой, горячей, готовой.

Я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, и это было так хорошо, что я сам застонал.

Да, я кайфовал от этого. От того, как она реагирует на меня. От того, как я владею её телом, её чувствами. От того, что даже здесь, в этом тупом коридоре, под надзором караульного Гарика, я мог дарить ей это.

Я начал двигать пальцем, медленно, выверяя каждый толчок, наблюдая за её реакцией. Её губы были прикуты, на лбу выступили капельки пота. Я добавил второй палец, и она не выдержала, тихо застонав. Я нашёл её точку — ту самую, что заставляет её забывать обо всём на свете, и начал давить на неё, массируя изнутри.

— Максим… — выдохнула она, и это было уже не имя, а просто звук. Звукчистого удовольствия.

Я ускорил движения, одновременно лаская её языком снаружи. Я чувствовал, как она начинает сходить с ума. Как её бёдра начинают двигаться сами, навстречу моей руке. Как её дыхание становится прерывистым.

Я был одержим. Я хотел, чтобы она кончила. Здесь. Сейчас. От моей руки. От моего языка. От того, что я делал для неё.

Её тело напряглось, как струна. Она затаила дыхание, а потом с тихим, сдавленным всхлипом её тело сотрясла сильная дрожь. Я продолжал ласкать её, продлевая её оргазм, чувствуя, как она пульсирует вокруг моих пальцев, как её ноги подкашиваются. Я держал её, не давая упасть, пока последний спазм не прошёл по её телу.

Я медленно вынул пальцы и поднялся на ноги. Она смотрела на меня затуманенным взглядом, её губы были припухшими, щёки пылали. Я поднёс пальцы к её лицу.

— Посмотри, — сказал я тихо. — Посмотри, что ты со мной делаешь.

Она посмотрела на мои пальцы, влажные от неё, и потом снова в мои глаза. И улыбнулась.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, обнимая меня за шею и прижимаясь щекой к моей груди.

— Только с тобой, — ответил я, целуя её в макушку.

* * *

Потом, когда дыхание у обоих сбилось, а старательный кашель Гарика за углом напомнил, что времени у нас краденое и его в обрез, я придержал её за подбородок. Заставил посмотреть.

— Слушай меня, — сказал я тихо, лбом в её