бесполезной, так как невозможно было со стороны различить – где свои, где чужие. Замешательство конницы было столь сильным, что Михаил Михайлович, отбиваясь от насевших на него двух солдат, успел подумать, что именно сейчас нужен удар конников Пфлуга, и тогда можно было бы погнать противника по берегу, а там, глядишь, и главные силы царь введёт в бой. Что-то они запаздывают, что-то, видно, приключилось.

Приключилось. Русские эскадроны, переправившись через Белую, оказались в широкой части междуречья, которую просто не успели обследовать, как подобало бы. И, не преодолев даже трети расстояния до противника, конница… рассыпалась между многочисленными озерцами, обходя их и попадая в не менее многочисленные болотца, которые, несмотря на жаркое лето, отнюдь не все пересохли. Шёл час за часом, уже и рассвет приблизился, а эскадроны Пфлуга по-прежнему не могли продвинуться вперёд. Пехота Голицына вела бой без поддержки. Шведов всё ещё было неизмеримо больше. Два часа успех переходил от одного соперника к другому, к шведам уже начали подтягиваться подкрепления от главных сил, а русской конницы всё не было и не было…

Но вот, наконец, в шуме боя послышался отдалённый топот копыт, и всё громче и громче накатывалось грозное «ура!». Как молния просверкнула меж солдатами весть: наши идут! Голицын облегчённо вздохнул:

– Молодец Пфлуг, успел-таки!

Он оглянулся и увидел впереди конной лавы несущегося во весь опор всадника с клинком на отлёте. Пфлуг? Не может быть! Уж больно на него не похоже… Позвольте, да ведь это…

Пролетая мимо, Меншиков заорал радостно:

– Держись, Мишка! Сейчас мы их давить будем!

Задавили с наскока. Шведская конница не выдержала, бросилась врассыпную, преимущественно в ту сторону, откуда им навстречу шла помощь, смяла подмогу, посеяла панику… Пехота, так и не получив поддержки, тоже беспорядочно начала отступать… Вскоре на поле боя не осталось ни одного шведа. Впрочем, остались всё же. Но – мёртвые. И русские солдаты между ними.

Меншиков обнялся с Голицыным:

– Ну, что? Виктория?!

Михаил Михайлович обвёл взглядом поле боя, покрытое трупами, механически повторил:

– Да, да, виктория… Только дорого она обошлась всем. Уж и не думал, что подмога придёт, хотел драться до конца. Вы-то как тут оказались?

– Да понимаешь, как только прибыл гонец от Пфлуга с вестью о том, что они застряли безнадёжно, царь тут же велел нашему шквадрону по вашему пути, уже проверенному, скакать. После переправы увидели батальоны охранные, там Пашков мне и сказал, куда нам направляться. Хотя и без того уже слышно было! Теперь-то что делать будем?

– Возвращаться нужно, Данилыч. Потери наши немалые, неожиданности уже нет, против главных сил идти не сможем. Вернёмся на суд царя.

…Пётр ликовал:

– Ах, молодцы, ах, утешники! Атаковать настолько превосходящего противника, да не просто атаковать, а потеснить, заставить бежать с большими потерями! А вы знаете, что после бегства россовских остатков Карл тут же свернул свой лагерь и ушёл в пока неизвестном направлении? Да, хотя у нас убитых и меньше, но они есть. Не ваша это вина. О генерал-лейтенанте Пфлуге, с небрежением отнёсшемся к своему заданию и не сумевшем ударить во фланг Россу, разговор будет особый. Но вы, именно вы утёрли нос этому нахалу Карлу. Бивали мы их, как вы знаете, и раньше, но впервые встретились войска двух государств под командованием правителей-потентантов. И Карл получил хор-рошую пощёчину!

Голицын! Свой орден Андрея Первозванного с себя снимаю, вручаю тебе. Достоин! Иди ко мне, иди, поцелуемся! Данилыч, майн брудер, без твоей помощи наши потери были бы ещё больше, и победа могла бы обернуться поражением. Славу Меншикова ты не только не уронил, а засверкала она ещё ярче. И, конечно же, ты тоже достоин большой награды. И она у тебя будет!

2

О Меншикове у всего военного начальства России давно уже сложилось мнение как об отчаянном рубаке, сорвиголове, который, вступив в бой, будет драться или до смерти, или до победы. Отдавая ему должное, они, в большом числе наёмные иностранцы, тем не менее относились к нему с тайной усмешкой, как к человеку, который и письма-то без ошибок написать не может, что уж говорить о тонкостях военного искусства, стратегии и фортификации. Впрочем, и русские полководцы Александра Даниловича не очень-то жаловали. Как-то проявлять своё к нему отношение опасались, конечно, всё-таки личный друг государя, но, терпеливо выслушивая какие-то замечания и предложения Меншикова, они всегда находили повод поступить по-своему.

А Пётр, превыше всего ставивший мастерство и знания в любом деле, почти всегда принимал сторону опытных командиров. Именно поэтому с самого начала всех военных походов он подчёркнуто отходил на второй план, крайне редко вмешиваясь в решения военных профессионалов. Но если царь, уже набравшись опыта и знаний, постепенно стал позволять себе принимать самостоятельные решения, и уже в разгар Северной войны обернулся уверенным в себе полководцем, то Меншиков не мог себе этого позволить. Он пошёл единственно доступным ему путём: по возможности участвовал во всех обсуждениях военных вопросов, планов, замыслов, всегда высказывал своё мнение, которое часто резко отличалось от общего и вызывало язвительно-вежливую отповедь умудрённых военным опытом стратегов. Он по крупицам складывал такой опыт в своей голове, применял его на практике и… всегда побеждал в бою! А это, согласитесь, неоспоримый признак истинного таланта.

Даже видя явную ошибку, Меншиков очень долгое время не имел формального права принять окончательное решение. Он мог советовать, убеждать, но решать… Потом оказывалось, что совет был правильный, и можно было, последовав ему, исправить положение, но всё это выяснялось потом, а в переломный момент Меншиков со своим видением хода сражения оставался в стороне и послушно исполнял чужую волю. Всё это не касалось, разумеется, самого царя. Кто-кто, а Пётр всегда выслушивал всех и часто принимал решения, отличавшиеся от первоначального, как небо и земля.

…А в первых числах июля 1708 года Петра Алексеевича рядом не было. Был Борис Петрович Шереметев, генерал-фельдмаршал, который в Могилёвской губернии, на берегу реки Бабич вышел навстречу шведскому войску под предводительством короля. Карл XII к этому времени уже начал ощущать все «прелести» выработанного Петром способа ведения войны: постепенное изматывание, уклонение от генерального сражения, если оно навязывается противником и выгодно ему. К этому добавилось лишение шведской армии продовольствия и по возможности – отдыха. Именно по этим причинам Карл был заинтересован в генеральном сражении, жаждал его как можно быстрее, чтобы закончить разом все эти утомительные, ни к чему не приводящие переходы, все страдания полуголодного существования. В солдатах своих, закалённых в многочисленных битвах, Карл был полностью