покрасноречивее, когда она станет рассказывать о своем провале. Да, и эдак невзначай попросить: «сахиб, не одолжите ли пять тысяч райялей? Хочу отправиться в столицу и сложить там голову. Всего пять тысяч, пожалуйста, – спасибо».

В который раз поправив ремень, она пустилась в путь. Медленно ковыляла среди других пешеходов, и никто не обращал внимания, словно она была призраком. Миновала перекресток и очутилась на базаре. Это была сущая пытка для всех органов чувств: на километр вперед тянулись ларьки с гастрономическими соблазнами. Кави по привычке отводила глаза. Прошла обжорный ряд, но дальше было не легче: ветерок колыхал отрезы рааянского льна, а разложенные на прилавках сари из блестящей ткани притягивали взгляд. Горшки, сковородки и черпаки призывно звенели и брякали.

Это было единственное место в Бохане, где встречались представители всех классов. Важные господа со своими домочадцами – чиновники, потомки старой знати и богатые купцы – составляли высший класс. Средний делился на множество подклассов, от юристов до врачей-хирургов. Туда же входили жрецы, офицеры, слесари-механики, издатели газет, учителя и клерки. Ну а низший класс, который на них работал, состоял из…

Кави застыла на месте, моргнула. И изумленно уставилась на ларек с браслетами. Какая-то компания шумно препиралась с его хозяином, пытаясь сбить цену.

Это были они. Персонал прибрежного борделя Тетушки-джи.

Кави отошла, не сводя с них глаз. Вон долговязая Дхарави, которая постоянно грызла ногти. Вон Комаль, вечно избегавшая смотреть собеседнику в глаза. Вон разбитная Латта – похоже, это она затеяла перебранку. Вон зазнайка Тахиани с каменным лицом наблюдает за остальными.

А в самой середине, держа двоих девиц под руки, стоит Дремант. Голова и щеки гладко выбриты, длинные ресницы подкручены, широкая улыбка кажется кривой из-за шрама через губу. Его тихий, мелодичный голос словно опять зазвучал у Кави в ушах, как в тот единственный раз, когда он с ней заговорил. Она мыла пол и украдкой наблюдала за ним, а он заметил, улыбнулся и подошел, заставив сердце затрепетать.

– Глядишь на мой шрам? – спросил он.

Кави сглотнула. Она не просто глядела – она пожирала его глазами. Не шрам, конечно, а вообще. Губы, ямочки на щеках, живой, пытливый взгляд. Ей нравилось, как он ходит, почти не наступая на пятки. Нравилась какая-то уязвимость, которая сквозила в его осанке и движениях, когда он оставался один. Этот человек был мучительно прекрасен, и Кави сразу решила: ей в жизни не светит с ним заговорить.

Поэтому молча кивнула в ответ, а он усмехнулся. Сунул руку в карман и достал кусочек поджаренного хлеба. Разломил и протянул половинку ей.

Кави взяла и еле слышно пролепетала «спасибо».

Дремант опустился на корточки рядом, и они молча сидели и ели. Потом он встал, вытер руки о штаны и ткнул пальцем в шрам на лице.

– Это сделала моя мать.

В бордель каждый из них попал примерно одинаковым путем. Либо коварный незнакомец заманил и похитил, либо близкие заставили – отчим, дядя, тетя, кузен или лучший друг. Вынудили обманом и угрозами, ранив так глубоко, что эти раны сочатся гноем спустя годы и даже десятилетия.

– Эй.

Дреманту и девчонкам не суждено было добиться возмездия за эту боль, вот они и решили исцелять ее сами по мере сил. А мир вокруг словно оглох и ослеп, не желая ничего замечать. «Приличные люди» вечно спорили о ерунде, жили и умирали в кристально чистых пузырях своих убеждений.

– Э-эй, подруга.

Кави отвела глаза. Какой-то беспризорник дергал ее за штанину.

– Табаку? Или, может, арака? Качество экстра-класс, и цена что надо. Нет? Тогда, может, – он оглянулся и понизил голос, – нужна агома? А? А-го-ма?

Кави ощерилась и сунула ему под нос кулак. Он тут же отвалил, пробурчав: «чутия тэму».

Вытянув шею, девушка последний раз глянула на компанию из борделя и мысленно пожелала им всякого счастья, какое только есть в мире. Если кто его и заслужил, так это они.

Она шагнула на мост, и магические канаты, держащие его, вспыхнули, озаряя путь неестественно ярким синим светом. Там, на другой стороне, тени плясали на мрачных каменных стенах крельских особняков, а мужчины и женщины смеялись и шутили по пути в театры, рестораны – или где там они привыкли транжирить время и деньги.

Их улыбки, голоса и беззаботная походка снова напомнили, какая пропасть лежит между их народами. Они все люди, они мужчины и женщины. А тэму – никто. Их уничтожили, лишили самой сущности.

У Кави в груди вдруг разверзлась страшная пустота. Родина, народ, единство – ничего этого нет и никогда не будет…

Ей не суждено найти ни дома, ни семьи. Все это глупые мечты.

И впервые ее щит, ее надежная броня из иронии и черного юмора треснула и разлетелась на мелкие кусочки.

Люди вокруг уже не прогуливались, беспечно щебеча друг с другом. Нет, они перебрасывались напряженными, злыми фразами, угрюмо сжимая кулаки. Женщины ворковали над ребенком в коляске, норовя ласково ущипнуть за щечку. А у него были запавшие глаза в черных обводах, руки-ноги окоченели, головка безвольно болталась. Он же мертвый, почему никто не замечает? Хлопотливые дворники вовсе не хлопотали. Они неподвижно стояли, и каждый нервно почесывал шею чуть ниже затылка – в том самом месте, где растворился последний кругляшок агомы. Наркоманы. Все до одного.

Когда Кави дошла до дома Битуна, мрачные мысли накатили с новой силой, вытеснив блеснувшую надежду. Стать Клинком? Ей-то? Додумалась тоже. У нее ведь ни капли боевого опыта – а значит, ни единого шанса. А взнос за участие? Для сахиба-то пять тысяч, может, и пустяк, но он в своем уме и не станет швыряться деньгами ради какой-то жалкой тэму.

Охраннику у ворот хватило одного взгляда, чтобы узнать ее и впустить. Битун был в саду, глядел, как садовник подравнивает слишком буйную живую изгородь.

Кави остановилась, приветственно подняла руку.

Сахиб оглядел ее с головы до ног, повертел трость в руках.

– Есть хочешь?

– Я… да.

О боги, еще как!

Битун поманил ее за собой. Они вышли из ворот обратно на улицу и направились к ближайшему ресторану, где, как он заявил, готовят лучшие кати-роллы[13] в городе.

– Давай сперва закажем, – предложил он, когда они устроились за столиком. – А пока будем ждать, расскажешь, как все прошло.

И она рассказала обо всех трех испытаниях. Как вытерпела сумасшедшую боль на первом, как плыла сквозь пустоту на втором. И как все пошло прахом на третьем. Битун слушал молча, то цокая языком, то качая головой. Она успела