Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Ну, вот еще! Я хочу полюбить сначала, а потом и замуж пойти. Девчонки вон, на гулянья меня зовут. Там и ребята хорошие приходят. И из соседней Фёдоровки, и из Стрельцово. Ведь недолго гуляния-то продлятся. От Аграфены Купальницы[10] до Петрова дня.[11] Сейчас, как раз, все венки плетут. Пляшут. Скоро Купальская ночь. А потом только в страдник. Всех праздников-то – Петров день, да Ильин[12] И до осени.
– Еще чего? Только попробуй.
– Никаких гулянок у меня. Узнаю – поколочу.
Мария насупилась от обиды.
– Мне уже шестнадцать. А ты меня все никуда не отпускаешь, словно я чучело огородное!
– Да, куды же тебя пущать, ежели и так хахали кругами вокруг дома ходят! Вон, намедни, одного веником огрела. Он знаешь, что придумал? На крышу нашу залез. Я ему кричу: слезай, полоумный. Так он скатился и прямо в подклет угодил. Крышу пробил сапожищами.
– Это Витька Брызгалов, – засмеялась Маша.
– Брызгаловы – нищета на нищете. Вошь у них в кармане, и блоха на аркане. А туда же.
– Зато, он видный, да статный.
– Видный? Батюшки святы! Придумала она. Да, с лица воду-то не пить. Тебе надо выйти замуж за доброго, и чтобы зажиточный был. И с водкой чтобы часто не дружил. И тебя зря не колотил.
– А за что меня колотить?
– Тебя-то? Да за то, что ты ладная такая. Всем мужикам от тебя спасу нет.
Машенька снова подбежала к зеркалу и скроила умильную рожицу, поиграла бровями, надула щеки, потом нахмурилась и рассмеялась.
– Я вон, давеча, с Акулиной на дворе хозяйском разговаривала. Она сулилась крапивой отстегать тебя.
– Меня? – Машенька аж присела на стул. – Да за что же?
– Говорит, что ее Федор ходит втихаря к нашему двору и через плетень смотрит, как ты по двору вышагиваешь, по хозяйству хлопочешь.
– Ой, да не видала я ее Федора. И не нужен мне вовсе ее мужик. Он старый, да с бородой.
– Старый? Ему всего-то тридцать годков. Еще не старый, за бабами глядеть. А только с женой-то он жить перестал.
– Как перестал? Живут они вместе. Я видела.
– Я тебе про другое. Молодая ты еще.
– Да нет, тётя Оля, я поняла, о чем ты говоришь, – Маша потупила взгляд и покраснела.
– А? Что?! Уже научили тебя местные волочайки. Рассказали, что к чему?
– Тетя, а что тут запретного? Кони вон, на лугу, кобыл крыли, а мы с девчонками видели.
– А нет, чтобы уйти от сраму и зенки свои не пялить?
– А мы и ушли. Пришли, а там собаки возле дома. Все кобели деревенские соседскую сучку жарят по очереди, – Маша покатилась со смеху.
А за ней и тетка. Обе вдоволь насмеялись.
– Зря ты сегодня кашу варила. Гляди, что я тебе принесла. Сегодня у господ были калачи, да пироги. Яичка три досталось. Ставь скорее самовар. Знатная паужина[13] у нас будет.
Тетка доставала и узелка нехитрую еду – кусок сладкого калача, три яйца, несколько пирогов с луком. А расторопная Машенька грела самовар.
– Ты сегодня больше не пойдешь в господскую усадьбу?
– Нет. Меня Груня отпустила до утра. Я много горшков перечистила, и полы все мы с Катькой перемыли. Сказали, мол, ладно, ступай до завтра.
– Ох, как хорошо-то! Тётя, мы с тобой весь вечер будем вместе. А ты мне сказки расскажешь?
– Ой, сказки ей подавай! Сама уже невеста, а все сказки! Лучше ты мне почитай вон книжку церковную, Псалтырь.
– Она скучная, – тихо улыбнулась Маша. – Я вон, у торговца галантереей, который приходил на той неделе, с коробом, видала много книжек новых. И там были толстые книжки, с картинками. Вот бы нам хоть одну купить. Я название видела: «Проклятая любовь».
– Ты что! Какие книжки!? Да еще с такими-то названиями! – тётка перекрестилась. – Баловство одно. Дорогие они, книжки эти. Не про нас. Нам деньги нужны, приданое тебе справить хоть какое никакое. Правда, отцовы денежки я чуток приберегла, но не все. То крышу надо было перекрыть, то в прошлую зиму круп докупали. А цены-то дикие тогда были, после недорода.
– Я знаю, тетя… Не переживай ты о приданом. Меня и без приданого возьмут. – Машенька рассмеялась и обняла свою тетку за худую шею. Звонкий поцелуй припечатался к худой тёткиной щеке.
– Сорока ты у меня, белобока… Милая моя! – тётка крепко обняла любимую племянницу. – Как мне уберечь тебя от лихих людей? Запомни Машенька, люди злые. Не верь никому. Береги себя.
– Хорошо, тетя.
Близких родственников у Машиной тетки не было. Её супруг и трое ребятишек умерли во время эпидемии холеры. Больше она замуж не вышла. И прожила всю жизнь, воспитывая дочь своего брата, Василия. Жили они дружно, не хуже других. Рукастый Василий сумел накопить прилично денег и откупился у своего помещика сам и выкупил свою дочь. До сестры очередь не дошла. Ольга работала на барщине, в основном, по хозяйству, на кухне. В доме своего барина, Михайлова Романа Алексеевича. Начала она работать на кухне еще при жизни его отца, Алексея Романовича. Свой удел считала почти счастливым, ибо чаще ходила сытой и спину на поле не гнула. И все было бы хорошо, если бы не внезапная гибель брата Василия. Три года прошло с тех пор, как оставил ее Василий вдвоем с племянницей. Жили они худо-бедно и вдвоем – старая тетка и девочка. Однако время бежит быстро. Заневестилась любимая Машенька. Еще год тому назад бегала маленькой девчушкой, в белом платочке. Играла в куклы травяные, лоскутками их украшала. И на тебе! Замуж надо выдавать.
– Как я жить без тебя стану, когда ты замуж пойдешь? – тетка привычно всплакнула.
– Ну что ты, тетя Оля! Ты же мне как мать. Разве я оставлю тебя одну? Нам теперь надо только жениха хорошего. Как ты говоришь – доброго. И заживем мы и дальше счастливо, – успокаивала тётку Маша, гладя маленькими ладошками морщинистую и красную от работы руку пожилой женщины.
– Да-аа-аа, заживем! А я деток твоих еще нянчить буду.
– Ну тётя, не хочу я пока детей. Я хочу так пожить, по ярмаркам поездить. Платья красивые справить, шляпки, как у господ.
– Справишь, если муж небедный будет. Ты краше любой барыни у меня.
За чаепитием и скромной едой они обе не заметили, как стало
