Имена получат то, что им причитается. Документы попадут к нужным людям. Лотта будет в безопасности, и не потому, что кто-то держит ее в заложниках, а просто потому, что мы будем вместе и никому до нас не будет дела.

Это было настолько масштабно, что я не могла охватить все сразу. Бралась за что-то по частям.

Лотта. Я увижу ее через несколько дней, не голос в трубке, не фотографии, которые Адам присылал редко и неохотно. Ее саму, живую, восемь лет, с русыми волосами — от него, и с моим упрямством, которое проявилось уже к двум годам и наверняка никуда не делось.

Она спрашивает, когда мама приедет. Адам говорил мне это редко, только когда совсем нельзя было не сказать. Скоро, думала я. Уже скоро.

В три ночи пошла проверить повязку, просто проверить, не будить. Зашла тихо, присела рядом. В темноте было видно, что кровотечение остановилось, повязка сухая. Хорошо.

Хотела встать и уйти. Не встала.

Сидела и смотрела на спокойное лицо Гектора в темноте, на шрам над левой бровью, на светлую щетину. Думала о том, что завтра он снова уйдет. Встанет рано, оденется в темноте, возможно, оглянется у двери — или не оглянется, зная, что я не сплю, и не желая добавлять лишнего к тому, что и так есть.

Я привыкла бояться за Лотту. Со страхом за него было то же самое, только без семи лет практики. Он пошевелился, открыл глаза. Посмотрел на меня в темноте — не удивился, просто посмотрел.

— Повязка. Проверила. Все в порядке.

— Сколько времени?

— Три ночи.

— Ты не спала.

— Работала. Кравцов бежит на север. Я сообщила кому нужно.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ложись.

Не приглашение и не вопрос, просто слово. Я знала эту интонацию, он так говорил, когда что-то было очевидным и не требовало обсуждения. Как тогда, когда он сказал «три недели» на парковке — за этой цифрой стоял расчет, а не предположение.

Легла рядом, он обнял, прижал к себе здоровой рукой.

— Утром Верховский.

— Да.

— Ты вернешься.

Это тоже не было вопросом. Я сама удивилась, произнеся это как утверждение, словно констатируя факт, который мне уже был известен. Я не просила подтверждения, просто озвучила то, что думала.

Он помолчал секунду.

— Да, — и в этом слове было то же, что и в его «я тоже не хочу», сказанном ночью в темноте лесного дома, просто и именно то, что он думает.

Закрыла глаза. За окном темный город, где-то Кравцов едет на север и не знает, что его уже ждут, где-то Верховский пересчитывает деньги, думая, что успеет. Завтра все это закончится.

Сегодня он обнимает меня в тишине, ровное дыхание рядом.

Этого было достаточно.

Глава 25

*Гектор*

Верховский жил в доме, которого не было ни в каких реестрах.

Каменев прислал не просто адрес, а схему. Этаж, планировку, количество людей, которые обычно были внутри. Два охранника у входа, один на лестнице, личный помощник. Сам Верховский в кабинете на втором этаже, окна во двор.

Изучал схему утром, пока Нора спала. Сидел на кухне с кофе и схемой Каменева и думал о том, что это последнее из трех имен. Не первое и не второе, а последнее.

После Верховского не будет следующего, не будет еще одного имени, которое нужно закрыть. Просто — все.

Семь лет я шел к этой точке, не зная, что иду к ней. Думал, что ищу возможность, что жду момента, что строю позицию, из которой можно будет дотянуться.

На самом деле ждал женщину с грустными глазами на плохой фотографии, которая произнесла три имени в темноте подземной парковки.

Нора пошевелилась в комнате, я услышал, встал, прикрыл дверь кухни, чтобы не мешал свет. Пусть спит. Она не спала полночи, я чувствовал это, даже когда сам спал.

Плечо давало о себе знать тупой болью при движении. Не критично, проверил утром, повязка чистая, кровотечения нет. Двигаться можно, работать можно. Правая рука в порядке, это главное.

В восемь утра оделся и вышел.

Дом стоял в тихом переулке в центре, это был один из тех переулков, которые существуют в каждом городе и которые никто не замечает, потому что незачем. Старые здания, единственный фонарь у ворот. Тихо даже для утра.

Наблюдал сорок минут из машины, припаркованной в квартале. Смотрел на вход, на окна второго этажа, на черную машину у ворот с водителем, который читал что-то в телефоне.

Охранники у входа менялись каждые два часа по схеме Каменева, сейчас должен был быть третий от начала смены, самый невнимательный, уже думающий о конце дежурства.

Схема Каменева оказалась точной до деталей.

В начале десятого я вошел во двор через боковую калитку, которую Каменев отметил как незапертую по утрам, хозяин выходил через нее к машине, это была уже привычка. Двор был пустым, только голые деревья вдоль стены и мокрая брусчатка под ногами.

Охранник у входа курил, смотрел в телефон.

Дальше все шло быстро и тихо, так, как идут вещи, когда хорошо подготовился и противник не ожидает. Охранник у входа, помощник в коридоре, охранник на лестнице — никто из них не успел понять, что происходит. Я работал не думая, тело делало свое, голова была где-то отдельно.

Думал о Максиме, пока руки делали работу, которой их обучали много лет, голова думала о звонке в три ночи и о том, что этот звонок привел меня сюда.

Длинная цепочка событий, каждое из которых казалось отдельным и не связанным с другими, и только сейчас, в финальной точке этой цепочки, было видно, как все соединилось.

Максим нашел что-то лишнее, и Верховский подписал приказ. Я семь лет носил это в себе. Нора семь лет строила архив. Мы нашли друг друга — случайно или не случайно, я до сих пор не решил, как это называть.

Дверь кабинета была закрыта, открыл ее без стука.

Верховский сидел за столом. Шестьдесят два года, плотный, в дорогом костюме, который выглядел неуместно в такое утро. Перед ним был открытый ноутбук и стакан с остывшим чаем.

Когда я вошел, он поднял голову, в его глазах была не паника, а то выражение, которое я видел иногда у людей с деньгами и властью, когда власть кончается. Что-то похожее на усталость. Как будто давно ожидал этого, только не знал, когда именно.

— Сядьте, — голос ровный, это меня удивило.

Сел напротив, не потому что он просил,