Подхожу к кровати, набираю горсть лепестков и тут же высыпаю обратно. Что за черт? Вместо шелковой нежности – ощущение дешевого пластика. Они пощелкивают, соприкасаясь друг с другом.

Да это не лепестки, а ногти! Сотни ногтей разбросаны по простыням и вдоль подушек, рассыпаны по полу. Блестят красным лаком цвета вишни в сиропе.

От испуга меня отбрасывает назад. Красные ногти – одно из немногих воспоминаний, связанных с матерью, но я никому о них не говорила! Или все же было дело?

Если так подумать, прежде чем стать популярной, я вела анонимный блог. Он был просто адски дебильным, но там я изливала душу: писала об одиночестве, горе – словом, обо всем без утайки. Возможно, упоминала и мать, а потом забыла. У меня был псевдоним. Насколько я знаю, читали этот блог только Роза и Матео, но они ведь не сделали бы мне такого? Даже из мести. Это безумие!

В ужасе глядя на рассыпанные ногти, я вдруг замечаю, что их раскидали не просто так – они ведут куда-то. Неровная, прерывистая линия тянется от кровати в ванную. Робко следуя этой «дороге из красного кирпича»[17], я вхожу туда. Стараюсь не думать, где они достали столько ногтей. Цепочка тянется по плитке к дальней стене, где находится раковина. Едва подхожу, как на раме зеркала вспыхивают лампочки. Упираясь руками в фаянс, наклоняюсь, чтобы взглянуть поближе. В ослепительном свете видно, что ногти накладные, из пластика. Такие найдешь на туалетном столике у любой женщины.

Что за тварь могла сделать такое?

Хочется умыться холодной водой. Протянув руку к вентилю, вдруг замираю. Под раму зеркала кто-то засунул фото – как приз в конце тропинки из ногтей. На старом листке с потрепанными краями – реклама эскорт-услуг на португальском. С фотографии смотрит соблазнительная брюнетка с распущенными волосами и жгучими черными глазами.

– Mamãe…[18]

«Хочешь классно провести время? – спрашивает яркий фиолетовый заголовок. – Габриэла Сантьяго, женщина твоей мечты!»

Запускаю пальцы в мокрые волосы. Меня просто трясет от ярости. Как же я ненавижу того, кто это сделал! Того, кто имел наглость препарировать мое прошлое, словно труп в морге! Я и так всегда подозревала, что мама ради куска хлеба торговала собой, – там, откуда я родом, у женщин нет большого выбора, – но теперь у меня есть подтверждение.

По всей вероятности, это и стало причиной ее самоубийства.

Вспоминаю, с какой неприязнью смотрел на меня Хайлендер вчера за ужином. Это он все подстроил? Хочет меня унизить? Заставляет признать, что я проститутка, что тяга оказывать секс-услуги у меня в крови и, как бы я ни старалась, мне от этого не уйти?

А ведь это правда. Пусть она жжет мне сердце, пусть от этой мысли хочется врезать по зеркалу кулаком. Хенрик увидел меня насквозь и теперь посылает сообщение: яблоко от яблоньки…

Он показывает мне, кто я такая.

Кто вы?

Великий вопрос, на который нет ответа.

Вы прошли через множество горнил. Каждое событие вашей жизни – не важно, большое или мелкое – оставило свою отметину, и не все воспоминания приятны.

Даже здесь, в «Кувастине», мы признаем это.

А потому, если вы чувствуете, что это возможно, мы бы хотели услышать о тех жизненных ИСПЫТАНИЯХ, что сделали вас такими, какими вы стали. О ситуациях, которые проверили вас на прочность, оставили шрамы, но в итоге дали вам силу, мудрость и стойкость.

Расскажите нам о пламени, которое закалило вас.

Флетчер

Я помню момент, когда осознал, что я другой.

Это случилось ночью, в середине зимы, через пару недель после Рождества. Мне было двенадцать, я спал у себя в комнате в студенческом общежитии. Пять или шесть мальчишек вытянули меня из кровати, оттащили вниз и, раздев догола, вытолкнули во внутренний двор. Побитый, испуганный, я сидел на траве, прикрываясь руками, а на лестнице стояли, хохоча, мои обидчики. Затем они швырнули мне открытый порножурнал и приказали смотреть.

Я тогда еще ни разу не видел голых женщин. Она была первой. Пылкий взгляд, огромные силиконовые груди, широко расставленные ноги, между которыми было видно все. Я пришел в ужас.

«Горячая штучка, а, Флетчер? Сунул бы палец? Он не может, у него же увечная рука. Больной недоумок…»

Школьная жизнь у меня была не сахар. Я не очень ладил с одноклассниками, но думал, что потихоньку вливаюсь в коллектив. До той ночи я понятия не имел, что меня записали в изгои.

Мальчишки заперли дверь и оставили меня на улице до утра. Я сильно простыл и долго болел. Если бы это случилось не в теплой Калифорнии, мог бы и вовсе умереть.

Однако я ни одной живой душе не обмолвился, что произошло на самом деле: я был уверен, что, если скажу хоть слово, мальчишки повторят свою проделку. Учителям я упрямо твердил, что это, скорее всего, был случай лунатизма и я вышел на улицу во сне. Мне поверили. Или, по крайней мере, притворились, что верят.

«Ты же не голубой, Флетчер?»

Я тогда не понял, что это значит. Зато понял две вещи. Во-первых, мне не понравилось то, что я увидел в журнале, даже вызвало отвращение. Во-вторых, что бы там ни значило слово «голубой», если я и в самом деле таков, об этом не должен знать никто.

– Мистер Рен?

Передо мной стоит Инка с большим бокалом бренди. Сегодня вечером меня отлично накормили. Подкопченное на огне филе северного оленя и бутылка «Шато Латур» помогли мне справиться с нервным напряжением, однако я все еще не могу расслабиться до конца. Утренний инцидент с работницей кухни подтвердил все опасения Пола насчет моего пребывания здесь. От Хайлендера лучше держаться подальше.

– Добро пожаловать в Северную обсерваторию, – говорит Инка, подавая мне бокал. – Позвольте проводить вас в вашу капсулу.

Обсерватория «Кувастина» находится в отдельном здании, чуть выше остальных построек гостиницы. Через лес к ней ведет узкая тропа. Фактически это несколько маленьких индивидуальных обсерваторий – уютных, прекрасно обставленных помещений, расположенных вокруг бара со стеклянной крышей. Когда мы проходим мимо капсул, я поглядываю на гостей внутри. Восторженная молодая пара, компания стильно одетой молодежи, британские молодожены. Все с восхищением глядят сквозь стеклянный купол на просторы ночного неба.

– Для вас мы зарезервировали капсулу «Галилей», – произносит Инка, останавливаясь. – Говорят, именно Галилей назвал это явление северным сиянием, поэтому мы решили дать кабинке его имя. Присаживайтесь.

Пригнув голову, прохожу под