когда я просил тебя явиться ко мне, то подразумевалось, что ты пройдёшь именно через неё.

На это замечание Ярина не отреагировала, будто дверей в моём доме отродясь не водилось. Я оглядел её с головы до ног. Платье на ней сегодня было из живой листвы.

— С тебя листья сыплются, — сказал я.

Улыбка с её лица исчезла так резко, будто её сдуло сквозняком.

— Дубровский. Ты меня за этим позвал? — она сложила руки на груди. — Вообще-то я думала, тебе нравятся мои наряды!

— Наряды из ткани нравились мне больше, иначе бы я их тебе не покупал, — улыбнулся я. — Но нет, позвал я тебя не за этим. Садись.

— Я постою. А то ещё листьев тебе насыплю, — с язвительной иронией отозвалась она.

Шутку я оценил и усмехнулся, хотя больше ничего приветливого в её тоне сегодня не слышалось. Держалась Ярина слишком колюче даже по собственным меркам, и взгляд её то и дело съезжал с меня куда-то на стол, на бумаги, на чернильницу, словно смотреть мне в лицо ей сегодня не хотелось.

— Мне нужно, чтобы ты создала маленького фамильяра, — решил я перейти к делу.

Ярина в ответ на это вскинула брови.

— Для каких целей? Мне нужно понимать.

Уже по одной этой интонации я понял, что просто не будет и что она наверняка что-нибудь попросит взамен.

Я выдвинул ящик стола и достал лист бумаги. Письмо было уже написано и выверено до последней запятой.

— Я хочу отправить это письмо Часовщику. Ты же знаешь, что произошло?

— Да, знаю, — ответила она не сразу. — А ещё я знаю, что было сражение, на которое ты меня не позвал. Когда я обо всём узнала, было уже слишком поздно, — хмыкнула она.

Вот и причина недовольства, по крайней мере точно одна из них. Реагировать на этот выпад я не стал и продолжил говорить по делу.

— Это будет ответный удар. Он примет обычное письмо, но в нём будет сюрприз, который ты мне и поможешь прикрепить. Фамильяр должен быть мелким. Таким, чтобы смог прикрепиться вот к этому листу бумаги и ничем себя не выдать.

Ярина взяла лист, повертела его в руках, посмотрела на просвет, провела пальцем по строчкам и перевернула. Читать содержимое она не стала, и эту деликатность я отметил отдельно.

— Задачка не из простых, — признала она. — Но у меня есть для неё решение.

Она подняла руку к волосам и вытащила из причёски тонкую щепку. Ту самую, которую мы в своё время достали из пациента. Чужой соглядатай, просидевший в теле Гордея Лукича не одну неделю, теперь мирно жил в волосах моей друидки, как обычная шпилька. Я, признаться, до этой минуты и не догадывался, где она его хранит.

— Я уже приручила её, — объяснила Ярина. — Дерево теперь послушное, своей воли в нём нет, зато чужую оно держит крепко. Смотри.

Она положила щепку на стол, взяла мою тяжёлую бронзовую печать для документов и, орудуя ею, растолкла щепку. Затем собрала труху в ладонь и высыпала её на лист ровным слоем.

Труха впиталась в бумагу у меня на глазах. Только что на письме лежала древесная пыль, и вот её уже нет, а по листу пробежали лёгкие магические искры и погасли в волокнах. Бумага осталась прежней: те же строчки, тот же цвет, ни бугорка, ни пятнышка. Я взял лист и просмотрел его через свет лампы, придирчиво, строку за строкой. Ни тени, ни уплотнения, ни постороннего волокна глаз не находил, а ведь я знал, что искать. Чужой глаз, стало быть, не найдёт и подавно.

— Родство, — пояснила Ярина, наблюдая за моей проверкой. — Бумага ведь тоже дерево, только перемолотое и уснувшее. Щепка легла в неё, как семя в родную землю. Теперь этот лист жив.

— Интересно выходит, — оценил я умения девушки.

— А теперь главное, — Ярина занесла ладонь над письмом и резко сжала пальцы.

Лист скомкался сам собой, послушно и бесшумно. Глядя на эту демонстрацию, я улыбнулся одним уголком рта.

— Хорошо, — кивнул я.

Ярина распрямила ладонь, и письмо выровнялось на столе, разгладив каждую складку до идеальной гладкости. Ни залома, ни вмятин, будто его только что достали из стопы свежей бумаги. Затем она шевельнула пальцем, и лист приподнял один уголок, как пёс приподнимает ухо на голос хозяина, подержал его так секунду и снова лёг смирно.

— Ползать умеет, прятаться умеет, слушать сможет, — перечислила Ярина. — Силы в нём немного, на большее его и не хватит. Но тебе ведь большего и не надо.

Я кивнул.

— Ну и помни, — добавила она, — сургуч и огонь для него опасны так же, как и для любого дерева. Расплавленная капля на строчку, и твой сюрприз сварится раньше, чем доедет.

Снова кивнул, потому что об этом подумал заранее, но подтверждение от мастера лишним не бывает.

— Слушай. Когда он окажется в поместье Часовщика, то должен будет сделать одно небольшое дело, — я наклонился ближе и коротко рассказал ей, какое именно.

Говорил вполголоса, хотя подслушивать нас в кабинете было некому, если не считать Валерьяна, а от него секретов в этом доме всё равно не утаить. Ярина слушала, и брови её поднимались всё выше, а к концу рассказа на её лице проступило что-то среднее между сомнением и уважением.

— Ирония тут, конечно, отменная, — заметил я, закончив. — Норов подсадил эту щепку в моего пациента, чтобы шпионить за мной. Теперь его же инструмент поедет с поручением к его же приятелю. Люблю, когда чужие вложения начинают работать на меня.

— Дубровский, это будет сложно, — Ярина покачала головой. — Да и вдали от леса он будет слаб. Но если сделает это в ближайшие недели, то, думаю, сил хватит. Учти только: до леса он потом уже не сможет добраться. Сил не хватит на обратную дорогу.

За судьбу самого письма я не опасался. Расчёт мой строился на двух привычках адресата, которые я успел изучить. Первая: деловую бумагу Часовщик не выбросит никогда, переписка и договоры — это его религия, каждое слово подошьют в архив. И вторая, главная: в его доме нет огня. Ни печи, ни свечи, он сам мне это объяснил, огонь ест время. А единственное, чего по-настоящему боится мой бумажный лазутчик, это как раз огонь. Выходило, что я отправляю его в единственный дом во всей губернии, где ему ничего не грозит. Люблю, когда чужие принципы работают на меня.

— В таком случае я прикажу ему добраться до безопасного места и ждать нас там.

— В этом городе ты знаешь такое место? — прищурилась она.

— Пожалуй, да, —