— Я это уточню, до следующей недели в подробностях все вызнаю.

— Договорились, а ты, Дима…

— А Дима уже сейчас готов в запрос свою важную часть добавить. Мне мальчонка этот одну интересную мысль подал, я ее обдумал… В Москве такое производство мне точно никто не дозволит обустраивать, там все же химия весьма ядовитая, но вот выстроить и запустить все потребное у меня и средства есть, и людей я знаю где взять. А уж сколько заводик мой способен средств новых на нашу затею дать, мне и думать страшно. Андрей Сергеевич, а от земель тех дорога железная далеко ли?

— Да земли вообще вдоль дороги лежат, там ветка от Гжели до Богородицка как раз проходит.

— Тогда я, с вашего позволения, нынче же напишу свои предложения. А вы, по возможности, конечно, их нужную форму приведите…

— Возможность-то я изыщу, а вот что вы там выделывать собираетесь… мне бы заранее узнать, дабы я уже сегодня же подумал, к кому с таким прошением идти сподручнее будет.

— Если по вашему ведомству, то я там буду выделывать порох этот пистолетный, а для публики — смолы химические, для весьма многих применений годные. На смолы эти я уже привилегию исхлопотал, но тут ведь какое дело: начну производство — и американец, что подобные у себя выделывать наладился, уже у нас патент получить не сможет…

— Хм… вот это, мне кажется, Владимиру Федоровичу будет вполне достаточно, ну а что там же и иные заводы строиться станут… Василий Михайлович, мне кажется, что поначалу можно все производства под одним началом организовать? А вас с братом-то споров о том, кто главнее, не будет?

— Споров-то не будет, а вот средств… Да, надеюсь, что Дмитрию своих точно хватит на завод, а вот моих средств едва только на станцию электрическую, да и то я пока еще в этом не уверен.

— Василий, вот это тебя пусть совсем не заботит. Не сейчас, а вот уже летом деньги появятся, не сказать, что миллионы, но суммы там будут немалыми и потихоньку и твой завод запустим.

— А ты в этом так уверен? В том, что завод твой выгоду хоть какую даст?

— А ты с мальчонкой своим поговори, он тебе в подробностях расскажет, как с моего завода, как он выразился, деньгу лопатой грести выйдет.

— Ну, если Федька так сказал, то конечно, тут и сомневаться не приходится!

— Василий, — тихо заметил Борис Сергеевич, — а ведь все, что он нам ранее говорил, вышло именно так, как он обещал.

— А чтобы вышло, сколько у нас только в Училище людей рук не покладая трудились?

— И это совершенно верно. Но ведь руки-то мы все прикладывали там, где он советовал…

— И что? Теперь мы тут сидим и не знаем, что дальше делать потому что средств…

— Василий, ты не прав. Мы тут сидим и уже, между прочим, сидим, окончательно дожевав первый кусок от того слона, которого он нам съесть советовал. Да, по началу кусочек нам жестковат достался, но мы-то его не только разжевали, но и проглотили!

— Подавились мы…

— Не подавились. Я со своими товарищами, что со мной в группе учатся, просчитал турбину, о которой он говорил, и мы даже почти договорились с теми, кто ее выделать способен. И ты знаешь… сдается мне, что мальчонка-то цены работ по металлу куда как лучше нас знает, а я еще в воскресенье к нему заеду с нашими товарищами, которые электрические машины изучают. И если он и там не наврал изрядно, то на турбину с генератором у нас меньше тридцати тысяч уйдет.

— Сколько⁈

— Вот именно, но точно я тебе уже в понедельник скажу…

Учеба мне давалась… очень по-разному, и особенно сложно мне давалась словесность и русский язык. Потому что правила нынешнего правописания для меня выглядели совершенно по-идиотски, и я регулярно получал оценку «два», просто потому что ну никак не мог запомнить, где используется «и десятичное», и уж тем более пресловутый «ять» на место поставить не мог. И все мои старания к успеху не приводили, правда, учитель русского Михаил Иванович Струженский каждый раз, проставляя мне двойку в журнал, со смешком приговаривал:

— Вот был бы у вас господин Фортунатов учителем, вы бы вообще отличником бы стали!

Правда, кто такой этот Фортунатов, я и понятия не умел, но сейчас двойка была оценкой не особо и плохой, так что я их терпел и все же старался «исправиться». Ну да, старался, но ведь десятилетиями вбитые в голову знания «забыть» крайне непросто! И я, подумав, все же спросил у учителя кто такой этот Фортунатов:

— Михаил Иванович, а где этого господина Фортунатова найти-то можно? Я бы у него уроки частные взял, он бы, может, и научил меня писать грамотно…

У господина Струженского после моего вопроса форменная истерика началась:

— Ну вы, Тепляков, и шутник! Филипп Фёдорович — наипервейший борец с ятями и ерами в конце слов, а уж и десятичное для его как красный плащ для быка! И вот за то, что вы их постоянно пропускаете, он бы вам пятерки и ставил, а вот обучить правописанию… он в Петербурге проживает, и не думаю я, что действительный член академии взялся бы за частные уроки. А вот вам правописанию учиться следует упорнее… откровенно говоря, и я сам в глубине души считаю, что есть в его идеях здравое начало, но вам-то экзамены сдавать придется по нынешним правилам. Так что глупости эти оставьте и учились! И, судя по тому, как ловко вы языки иностранные выучить успели, в русском вы тем более должны преуспеть. Вы просто обязаны преуспеть, стыдно родной язык знать хуже иностранного!

— Ну хорошо, я буду стараться…

— Стараться мало, надо результат показать. И ведь вы точно можете, я ваш читательский билет в нашей библиотеке смотрел, вы же за полгода больше книг прочли, чем иные за все шесть лет обучения — но где результат, я вас спрашиваю? Хотя и книги-то вы берете не самые востребованные… Позвольте спросить: а вы много книг на английском брали, зачем они вам?

— Так учебники-то все почти все время на руках, их в библиотеке получить непросто, разве что на месте почитать дают, а на английском они не нужны никому, я их домой беру и уже дома науки по ним изучаю.

— Вы что, свободно на английском книги читаете?

— Ну да, это же не французский и не немецкий, его мне учить