– О ком? Ехал я вчера с полей – проверял всходы. Решил сократить путь, пошел шагом по роще. Погода была славная. Так потянуло меня к березкам. А там сидят на поляне праздные девицы. Все молодые, спелые. И плетут венки из цветов.

– Так Аграфена Купальница идет.

– Какое мне дело до их Купальницы?

– И то верно… Им что, приказчик наш работы мало дал?

– А вот этого я не знаю. И дело, собственно, не в том.

– А в чем?

– Я всех там знаю в лицо. Подрастает парочка миленьких. Скажу потом имена. Приведешь сюда… Но дело даже не в них. Среди этих, обычных пейзанок, стоит одна – настоящая королева.

– Да ну?!

– Как есть – королева. Поверишь, я, как увидел ее в веночке из полевых цветов, так навеки покоя лишился.

– Не поверю! Кто такая?

– А оказалась эта милая барышня некто, Мария Васильевна Курочкина.

– Нет у тебя такой в «ревизских сказках».

– Сам знаю! То-то и оно. Вольная она. Мой папенька, рамоли[17], под старость лет стал сентиментальным и жалостливым. Пока я практику в Московской губернии проходил, он многим крестьянам разрешил тогда откупиться. Откупился и ее отец Василий, и дочь малую успел выкупить, совсем за гроши.

– Тогда, Ромаша, тут вряд ли чем поможешь.

– Вот только это я и хотел от тебя услышать! Только это ты, хитроумная, и способна мне сказать?

– Ну, а что тут, батюшка, скажешь? Бумаги все верно составлены?

– Верно. Я проверял. Один экземпляр лежал в шкафу у отца, а другой, надо полагать, у них.

Анна на минуту задумалась. Одутловатые щеки опустились вниз, тяжелые веки прикрыли мутные глаза. Она затянулась тонкой пахитоской.

– Надо избавиться от отца, а документы выкрасть.

– Уже! Я разве тебе не сказал? Отец ее давно умер. Три года тому назад. Угорел.

– Так чего ты грустишь тогда?

– Она живет с теткой. А тётка трясется над ней, как Царь-Кощей над златом. И где она хранит вольную никому не ведомо.

– Узнаем…

– Девка заневестилась. Женихи кругами вокруг вьются. Как пить дать – осенью сосватают.

– Ну, до осени еще дожить надо. Погоди, все сладим. Тетку застращаю или подкуплю.

– Ой, попробуй, Аннушка! Сил нет моих, как хочу я эту девку.

– Ну, ты удивляешь меня, Роман Алексеевич. У самого сотня девок и баб молодых в гареме. Бери любую. Ты уже как султан турецкий скоро станешь. Кстати, у тебя целых двадцать девок девственницами так и маются в девичьей. Зови любую.

– Не хочу никого, пока Машка эта моей не станет!

– Вот втемяшилось-то!

– Прошу тебя, придумай что-нибудь скорее. Сладь с теткой, а Машку укради!

– Но-но! Не чуди, братец! И так надоело жандармам взятки давать. Не спеши. Дай срок.

Они еще посидели в полумраке комнаты.

– В субботу гости у нас. Записки прислали пятнадцать человек.

– Хорошо.

– Какой план у вечера?

– Покажешь им спектакль, а после пусть делают, что хотят. Свободный выбор, на их усмотрение.

– У меня другое предложение. Ну, во-первых, не будем уходить от деревенских традиций. Отпразднуем на славу день Ивана Купалы.

– Интересно? – Михайлов поднял голову и сузил глаза.

– Я давно уже все придумала. Сейчас репетируем. И у нас на пруду будет свой костер, и девушки, и веночки. Целый спектакль. Я сейчас репетирую с ними. Отобрала двадцать пять самых хорошеньких.

– Отлично! Что еще?

– Алевтина пыталась сбежать.

– Второй раз?

– Да…

– Надо наказать. Прилюдно.

– Это и будет финальным номером. Сколько плетей ей дать?

– Десяти с нее хватит. И далее пусть наши гости в очередь эту сучку рвут.

У Анны в темноте загорелись глаза. Она плотоядно облизнулась.

– До смерти?

– Ну, что ты городишь? Разве они сумеют до смерти? От этого дела, скоромного, ни одна баба еще не помирала. Не полк же солдат ее приходовать будет. У наших – кишка тонка – до смерти вы**ать.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Следующий день. Ближе к вечеру.

– Тётя, ты помнишь, я с гуляний тогда вернулась вовремя. Как и обещала.

– И что?

– Даже раньше, тётя Оля…

– К чему ты снова?

– Отпусти меня и сегодня с девочками погулять.

– Не пущу. Больно зачастила ты, девка. Как бы гулящей не нарекли, – строго возразила тетя.

Она сегодня была отчего-то сильно не в духе. Рассказала Маше, что к ней ни с того ни с сего стал присматриваться барин, сделал ей строгое замечание.

– А я ведь совсем не виновата была, – возмущалась она. – Я все сделала ладно. Всю посуду перемыла, горшки вычистила, золу выгребла. А он пришел, сапогом золу раскидал по кухне и накричал на меня.

– Да тётя, он злой, по-моему.

– По-твоему? А ты что, где-то видела его?

– Да, в лесу…

– Когда?! – Ольга Григорьевна даже соскочила с лавки.

– Мы вчера с девочками собирали в роще цветы, венки плели. А он скакал на лошади мимо нас, да остановился.

Маша коротко рассказала тётке подробности вчерашней встречи с барином.

– Ох, я – старая дура! Не доглядела, – пригорюнилась тётка.

– Ну, чего ты тётя? – трясла ее Маша за худое плечо.

– А то, что теперь мне понятна его злоба. Положил он глаз на тебя, дурочка. Знала я, что красота твоя до добра не доведет. Лихо никто не кличет, оно само явится.

– Тётя, ну какое лихо?

– А такое – горюшко мне с тобой.

– Тётя, ну что случилось-то?

– Ох, не вела я тобой разговоров прямых. Малой считала. Да, видно, придется. Скажу я тебе, девка, по секрету, что знает почти каждая баба в нашем имении.

Маша вытаращила на тётку шоколадные глазищи и от удивления раскрыла рот.

– Скажу как есть, а ты сама поймешь, – тетка покраснела. – Сама не видала, но люди говорят, что у нашего барина, Романа Алексеевича, за несколько верст отсюда, в густом лесу, стоит еще один дом.

– И что?

– И в этом доме, говорят, он держит женщин для блядства.

– Так что, ему жены мало? – глупо спросила Маша и хихикнула в кулачок.

– Ох, и глупая ты, Машка.

– Нашему безбожнику не только жены мало, а и десяток полюбовниц. Он там притон держит из сотни баб. А может, и больше. Только, сие тайна – кто об этом хоть раз брякнет, тому язык отрезают.

– О, господи! – Маша невольно прикрыла рот двумя ладошками.

– То-то и оно… И даже жена его об этой тайне не ведает. Он ее в строгости держит. Она знай лишь в местную церковку ходит и посты соблюдает. А еще детей ему рожает. То есть не ведает бедная барыня, каков ее муж пакостник и любодей. Он на людях ведет себя