«Не половые. Не лакеи. Дворня в господском доме, вот кто. Из тех, что при барине сорок лет и барина переживут».

Дюбуа скривился.

— Мужики, — процедил он вполголоса, отдавая кашне. — В приличном месте — мужики в рубахах. Мсье, куда мы попали?

— В Москву, мсье Дюбуа. В Москву мы попали.

Он не понял. Ну и черт с ним.

Все эти голубые рубахи, все эти бороды — они тут не по бедности и не по дикости. Они тут нарочно. Как вывеска, заявление.

«Мы не Париж. Мы русский дом. Заходите, гости дорогие, тут вас накормят по-нашему, а обслужат не хуже, чем у французов. И утрутся ваши французы».

Купцы, что сюда ходят, — они этого и хотят. Им во французском ресторане неуютно: там надо помнить, какой вилкой рыбу есть, и не сморкаться в скатерть, чувствовать спиной, что половой глядит на тебя свысока. А тут — свой. Тут борода, тут рубаха, тут по-русски. Хоть и за бешеные деньги.

«Ловко. Ох, ловко придумано».

За конторкой стоял метрдотель. Немолодой, гладкий, в черном сюртуке, с цепочкой на жилете. Единственный, кто одет по-европейски.

Он глянул на нас — и в одну секунду все про нас понял. Я почти видел, как в голове у него щелкнули счеты: сюртук дорогой, не с чужого плеча. Трость с серебром. Мальчишка при воспитателе, а стало быть, из хорошего дома. Поклажи мало, значит, ненадолго. Платить будут.

— Милости просим, — произнес он, наклонив голову ровно настолько, насколько положено. — Чем можем служить?

Дюбуа выступил вперед, набрал воздуху и заговорил:

— Апартамент. Забронирован на имя воспитанника тайной советницы Анны Францевны Адельсон.

Пауза.

Гладкий метрдотель не дрогнул лицом, но что-то в нем переменилось. Спина стала на полвершка прямее.

— Разумеется. Апартамент во втором этаже, ожидает. — Он щелкнул пальцами, и от стены отделился мальчишка-коридорный. — Проводить господ.

Пока шли, я глядел.

Через открытые двери виднелся ресторанный зал. Огромный, светлый. Даже отсюда слышно было, как где-то там журчит вода.

«Фонтан. В ресторане. Что за…»

А в холле сидела публика.

За столиком у окна — купчина. Здоровенный, красный, в шубе, которую он и не подумал снять, — сидел прямо в ней, распахнутой, и она свисала с кресла до полу. Борода лопатой, пальцы в перстнях, на пузе цепь толщиной в мизинец. Перед ним стоял графин, и он что-то втолковывал двум собеседникам, тыча в стол пальцем и роняя басом слова, от которых вздрагивали соседние столики.

Рядом восседали трое господ в добротном платье, сдержанные, тихие. Эти вели себя чинно, говорили вполголоса, склонившись друг к другу.

А поодаль, в углу расположилась компания, от которой я не сразу отвел взгляд.

Четверо. Загорелые, обветренные до черноты. Одеты дорого — но неловко, будто платье с чужого плеча и жмет в плечах. Сапоги под столом торчали грубые, охотничьи. Один сидел, распустив ворот, и хохотал так, что дрожали люстры. На столе перед ними выстроилась батарея бутылок, а посреди хрустальный графин, расписной, с птицами.

И к ним, кланяясь, подходил служитель с еще одним таким же графином.

Компания взревела. Загорелый бухнул кулаком по столу так, что подпрыгнуло серебро.

— Ставь! Ставь сюда! Четвертый! Слышь, Кузьма, четвертый нынче взяли!

— Золотопромышленники, — шепнул коридорный, поймав мой взгляд. — Сибирские. Уж третий день гуляют.

«Ах, вот оно что».

Люди, у которых денег больше, чем ума, приехавшие с золотом из-за Урала и не знающие, куда его девать. Люди, для которых хрустальный графин с журавлями — знак, что ты состоялся.

«Так-так. И вот тут, стало быть, у нас золото и водится. Прямо в соседнем зале сидит, пьет и хохочет».

Мысль скользнула, но я ее придержал. Рано. Сперва оглядеться.

Апартамент оказался велик.

Коридорный распахнул двери, и я вошел — сперва в прихожую, потом дальше.

Гостиная: тяжелая мебель, круглый стол под скатертью, диван, кресла, конторка у окна. Ковер во весь пол. Печь изразцовая, теплая — я тронул ладонью. Люстра под потолком. Часы на каминной полке, тикают.

По сторонам — две двери. Две спальни.

— Ваша эта. Та, что побольше, с видом на улицу, — доложил коридорный. — Умывальная за той дверью. Ежели чего угодно — звонок вот. Дернете — придут.

Он показал шнур с кистью, свисавший у кровати.

Я сунул мальчишке пятиалтынный. Тот просиял, поклонился и исчез.

— Отдохнем часик, а там перекусим да дела обсудим, — бросил я французу и скрылся в своей комнате.

Я поставил саквояж посреди комнаты и пошел по кругу, медленно, ощупывая комнату глазами.

Окна: два, на улицу. Второй этаж. Под окнами карниз. По карнизу можно уйти влево, к водосточной трубе. Трубу я приметил еще с улицы — крепкая, чугунная, выдержит.

«Уйти есть куда. Хорошо».

Кто заходит? Коридорный может, горничная — постель стелить, полы мести. Печник — печь топить. Может, служитель с водой. То есть за день по комнатам шастает не меньше троих чужих людей. И у всякого свой ключ.

«Очень плохо».

Мебель: шкаф платяной, комод, конторка, кровать. Под кроватью пусто, тьфу. Первое место, куда сунется всякий вор, всякая горничная и всякий любопытный.

Печь изразцовая, большая. Я подошел, присел на корточки, оглядел. Дверца топки, поддувало, отдушник. За печью — простенок, узкий, темный, куда рука едва пролезет. Пыльно там, давно не метено.

Я просунул руку. Пощупал.

Кладка старая, между печью и стеной щель шириной в ладонь. А внизу, у самого пола, — карниз, выступ. Полка, считай.

Ощупал внимательнее. Место сухое, глухое, никакого сквозняка. Снаружи не видать: печь стоит вплотную, только с колен и с фонарем можно углядеть.

«А вот это уже разговор».

Я вернулся к саквояжу. Присел, отщелкнул застежки. Откинул крышку, выложил белье. Пальцы нашли шов, я сунул руку и начал вытаскивать свертки в тряпице. Понес к печи.

Лег на пол, вытянул руку в простенок. Уложил на карниз, глубоко, к самой стене. Пошарил — ровно ли легло. Присыпал сверху пылью, которой там было в достатке.

Поднявшись, отряхнул колени и отошел на три шага, приглядываясь. Сел на корточки, глянул под углом.

Все одно ничего. Темно, пыльно, глухо.

«Ладно. Пока сойдет. А после найдем место понадежнее».

Пустой саквояж — с одним бельем — я небрежно бросил в шкаф. Пусть его щупает, кто хочет.

Одежду развесил. Сорочки на плечики, сюртук расправил, воротнички в комод. Все честь по чести, как барчуку положено.

Потом стянул сапоги, повалился на кровать