— Доброго утра, Пётр Ильич, присаживайтесь.

— Доброго, Сергей Фёдорович, — кивнул Пётр, но прежде чем сесть, вынул из портфеля две папки. Одну, потолще в коричневом коленкоре положил перед Сергеем Фёдоровичем, вторую, потоньше, оставил при себе.

— Что у нас тут? — Никитин, не торопясь, открыл папку. — Та-а-ак… Заключение лаборатории по двум партиям мостового железа. Сличение раствора. Ага-ага… Журнал кладки, записка о тепляках. Хм-хм. А это что?

— Копия первоначального проекта моста у Смольного, с подписью Николая Александровича Оболенского.

Никитин медленно поднял на него глаза.

— Подлинного проекта?

— Подлинного.

— И вы хотите, чтобы я опирался на эти материалы при работе над статьёй?

— Безусловно, иначе меня бы здесь не было. — Пауза. — Но с двумя оговорками.

— Слушаю.

— Первая. Имя инженера, делавшего лабораторный разбор, в печать не пойдёт. Институт назвать можно, имя нет.

— Дальше, — понимающе кивнул Сергей Фёдорович.

— Имя Александры Николаевны Оболенской в статье звучит ровно один раз и ровно в одном месте: при упоминании о том, что речь идёт о добром имени её покойного отца. Никаких подробностей о деле о попечительстве.

— Понятно, — снова кивнул журналист. — А князя Горчакова упомянуть можно? Иначе какой мне смысл? Статья должна привлекать внимание к имени. Злодейскому, — хмыкнул он, откидываясь на спинку кресла.

Пётр помолчал, словно ещё раз взвешивая в уме то, что собирался сказать вслух. Потом ответил:

— О князе, Сергей Фёдорович, напишите так, как считаете нужным. Связь его с делом достаточно установлена. Полтора года он распоряжался бумагами покойного Оболенского. И если редакция найдёт нужным спросить, по какому праву он столь значительно изменил первоначальный проект, я в претензии не буду.

— Пахнет скандалом, — предвкушающе потёр ладони собеседник, — обожаю такие истории. После праздников, десятого числа статья будет в газете на первой странице.

— Одиннадцатого, — мягко уточнил Громов.

Никитин приподнял брови:

— Поясните.

— Десятого, как откроются присутствия, я подам все ходатайства разом: о повторной экспертизе с другим составом комиссии, о выдаче журналов поставки, актов браковки, журнала кладки правого устоя и о вскрытии тепляков. К полудню бумаги примут и запишут во входящий журнал. С этой минуты всякий, у кого эти журналы на руках, уже не подчистит их незаметно: любая поправка ляжет позже записанного требования, то есть задним числом, а это видно по свежести чернил или записи не на своём месте. И тогда это станет подлогом. И статья должна выйти после, следующим утром. Раньше нельзя, так вы их предупредите. Из вашей статьи причастные узнают, что дело уже в работе, ходатайства зарегистрированы. Чинить будет поздно, проверка может явиться к ним в тот же день.

Никитин помолчал, затем вернул документы в коленкоровую папку и убрал к себе в нижний ящик стола, заперев его на ключ.

* * *

Александра

Вечером, когда рабочие покинули дом, я заперлась у себя в кабинете и, замерев в центре помещения, закрыла глаза.

Мне нужно было подумать.

В той, теперь такой далёкой и иногда кажущейся сном жизни, я была два раза замужем. Первый муж был врачом, хирургом. Второй инженером-механиком, и не только практиком, он читал лекции в университете, а дома, за чаем, продолжал вещать их мне. От него я и нахваталась того, что архитектору вроде бы и ни к чему, например, отчего одно железо лучше другого, в том числе кто и что придумал раньше прочих. А когда мне довелось проектировать заводские корпуса и депо, мне волей-неволей пришлось глубже полезть в машинную часть. Так и вышло, что я, архитектор, знала о машинах чуточку больше, чем следует простому обывателю.

Уже около месяца мои мысли всё чаще крутились вокруг этой затеи, надоедая и заставляя уделять ей всё больше внимания…

Я вытащила себя из психушки, вернула себе дом, открыла бюро, пошли первые заказы… А дальше-то что? Я могла бы этим и удовлетвориться, сразу после того, как Горчаковы получат по заслугам. Но… Кто-то же отправил меня сюда, вероятно, с какой-то миссией. Возможно, всего лишь для того, чтобы отомстить за Сашеньку, но мне хотелось думать, что не только для этого.

Моя идея, если я смогу её воплотить, перекроит этот мир. И я хотела рискнуть…

Автомобиль.

Перед внутренним взором встала картина первых машин.

Бенц буквально в прошлом году вывел четырёхколёсную Victoria с двухшарнирным рулевым управлением, тем самым закрыв один из главных вопросов для лёгкой четырёхколёсной машины. В этом году он начнёт выпуск Velo, своей первой серийной модели. За восемь лет они сделают около тысячи двухсот штук. К девяносто шестому году Бенц перестанет быть один в этом поле, к гонке присоединятся французы, англичане и американцы. И первый русский автомобиль тоже появится в девяносто шестом, на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде, и сделают его именно здесь, в Петербурге. Два предпринимателя, один — отставной флотский лейтенант с собственным машиностроительным заводом на Большой Спасской, другой — горный инженер и каретный фабрикант. Этим минувшим летом, на Колумбовой выставке в Чикаго, они уже встретились и, по всей видимости, заговорили о том общем деле, которое сложится у них через три года.

Если я начну сейчас, в эти три года я уложусь без надрыва. Я смогу дать им верное направление, деньги (если потребуется, продам недвижимость в Москве и даже готова заложить свой доходный дом), юридическую защиту и выгодный контракт, и как итог мы выйдем на рынок не позже Бенца.

Я мысленно провела вертикальную черту через воображаемую страницу и над левым столбцом вывела: «Двигатель». Над правым: «Кузов и шасси».

Евгений Александрович Яковлев, хозяин первого русского завода газовых и керосиновых двигателей.

Если мы — я с моими планами, с деньгами, с защитой и поддержкой дяди Михаила и Громова, — придём к Яковлеву как заказчик, по-настоящему понимающий заказчик, с гарантией оплаты, он нас выслушает. Яковлев, как и я, видит намного дальше своих современников, поэтому он поймёт меня, как никто и отнесётся к моему предложению со всем вниманием и серьёзностью.

А если не выгорит с Яковлевым, я пойду к Костовичу. Огнеслав Степанович, серб, инженер, человек, у которого в восьмидесятых годах в Петербурге уже стоял восьмицилиндровый бензиновый двигатель с водяным охлаждением и электрическим зажиганием. На пять лет раньше, чем у Бенца сложилось то же самое. Дирижабль «Россия», в который Костович вложил душу и всё состояние, в воздух так и не поднялся, и сейчас изобретатель