вопросы, она должна успеть выпить две щедрые порции каберне быстрее, чем разумно, не теряя остроты восприятия, — а если сработает ещё одна уловка, которую она подготовила, то, может быть, и три-четыре бокала.

Она просит его отрезать горбушку от неразрезанной буханки хлеба на закваске и передать ей. Он смотрит, как она намазывает хлеб маслом, откусывает, проглатывает и снова пьёт вино. Потом намазывает ломоть себе. Пьёт он куда осмотрительнее, чем она, пока она пересказывает угрозу Бида выгнать её с земли, объясняет, почему начала подозревать, что он намерен её убить, и наконец доходит до медвежьего спрея, выстрелов и экскаватора-погрузчика.

За всё это время она налила себе второй бокал из бутылки на столе и почти его допила, тогда как он осилил лишь чуть больше половины первого.

Его глаза, прежде просто мутно-карие, теперь кажутся почти чёрными и глубокими, как колодцы.

— То есть ты хочешь сказать, что это была случайная смерть?

Вида качает головой.

— Он выстрелил в себя, когда собирался выстрелить в меня. Это не случайность. Это тупость.

— У тебя ещё есть тот медвежий спрей?

— Должен быть. Здесь медведи всегда есть.

— Просто чтоб ты знала: я быстрее и умнее Белдена.

Она смотрит, как он кружит вино в бокале.

— Ты вырыла для этого человека уж больно большую яму, — говорит он.

— Яма была не для человека. Она была для машины. Для такого мелкого человечка, как он, яма почти и не нужна была.

— Могла бы не копать никакой ямы, а вызвать шерифа.

— Шериф Монтроуз продался Бошварку ещё до того, как ты занял верхнюю должность и присосался к соску New World Technology.

Дикон то ли искренне забавляется, то ли притворяется.

— Это не сработает.

— Что именно?

— Пытаться меня оскорбить, чтобы я к тебе остыл. Ты меня этим только ещё сильнее заводишь. Я не обижаюсь.

— Потому что у тебя нет ни стыда, ни совести.

— Вот именно. А ещё я верю в воздаяние. Подденешь меня — потом я с удовольствием отплачу.

Она снова прибегает к вину, а потом говорит:

— Если бы я вызвала шерифа Монтроуза, я бы сейчас гнила вместе с Бидом в его машине под лугом. Он бы меня тоже закопал.

— Скорее всего, так и было бы. Но то, что ты сделала, привело тебя ко мне. Прямо как предназначение.

— Предназначение — вещь чистая. А это куда грязнее. Если уж это что-то и есть, то скорее рок. Много труда потребовалось, чтобы выдавить всех честных полицейских из департамента?

— Потребовались целеустремлённые усилия.

Наконец он снова отпивает вина.

— Какой человек живёт без стыда? — спрашивает она.

— Такой, который знает, чего хочет, и всегда это получает. Ты ещё научишься это ценить, дорогуша. Когда признаешь, что принадлежишь мне, почувствуешь себя в безопасности, потому что никто не смеет портить то, что моё.

— Человеком владеть нельзя.

— Ну уж нет, девочка, я тобой уже владею. Просто ты пока не хочешь этого знать.

Словно смущённая силой его взгляда, она отводит глаза, потом быстро снова встречается с ним взглядом, словно желая показать, что не боится, но тут же отворачивается опять.

— Надо закончить с супом.

Поднимаясь из-за стула, она задевает стол. Почти пустой бокал с вином она уносит к плите и ставит на столешницу так, что стекло звякает.

— Хлеб хороший, — говорит Дикон. — Сама пекла?

У плиты, снимая крышку с кастрюли, она отвечает:

— Я не люблю магазинный хлеб.

— Корка у него что надо. И тот яично-заварной пирог, что стоял у тебя в холодильнике в среду, — тоже домашний?

— Ага.

Она берёт заранее приготовленную миску с яичными белками и высыпает содержимое в кастрюлю.

— Что за суп варишь?

— Чечевичный с беконом и рублеными белками варёных яиц.

— Запах мне нравится. И от супа, и от тебя.

Подняв с прилавка полупустую винную бутылку и наливая, она говорит:

— В конце — несколько унций лучшего, что есть в Напе.

— Главное блюдо в духовке тоже пахнет великолепно.

— Свиная вырезка с печёным картофелем.

— Ты, дорогуша, подарок два в одном. И на кухне, и в спальне — умеешь и накормить меня, и выжать досуха.

Он подталкивает её, чтобы понять, уступают ли её озлобление и горечь хоть немного месту покорности или даже той безжизненной апатии, в которую жертва может укрыться, когда от какого-либо ужаса уже нет надежды спастись. Опасность есть и в чрезмерном упрямстве, и в чрезмерной уступчивости. Ей надо выглядеть так, будто она отступает от надежды, но ещё не стоит на пороге немедленной капитуляции, — достаточно возмущённой, чтобы хотеть его оскорбить, и достаточно испуганной, чтобы бояться спровоцировать его на нападение.

Доливая бутылку, она почти до краёв наполняет бокал.

— Ну что ж, шериф, чтобы насытить тебя, может, и час нужен, а вот чтобы выжать, подозреваю, не понадобится и минуты.

На этот раз Дикон не говорит, считает ли он её ответ забавным, оскорбительным или и тем и другим.

— Ты сейчас сама себе налила два бокала в один. Если выдуешь и это, получится уже четыре. Не распускайся.

Каберне, которое она налила из стоящей возле плиты уже пустой бутылки, на самом деле — виноградный сок. Не рискуя изображать пьяную речь, которая могла бы прозвучать неубедительно, она выбирает угрюмую дерзость — такую, которая наверняка покажется ему детской и хорошо согласуется с его убеждением, будто женщины — низшие существа, порабощённые своими чувствами.

— Может, лучший способ это пережить — вообще без сознания.

— Мне и самому иногда так больше нравится, — говорит он. — Для первого раза особенно. Не надо слушать, какую ты могла бы нести идиотскую чушь, не придётся всё время велеть тебе заткнуться. Я смогу лучше сосредоточиться на самом товаре, на всех его качествах. А когда проснёшься, всё окажется достаточно не таким, чтобы тебе показалось, будто в одну ночь у нас первый раз случился дважды. Только не раскисай. Если тебя вырвет до того, как отключишься, я заставлю тебя это сожрать, когда очнёшься.

Он — мерзость. Ненависть — слишком слабое слово для того чувства, которое он вызывает. Она подавляет любые признаки отвращения, стараясь выглядеть женщиной, ослабленной страхом и скорбящей по свободе, которую неизбежно потеряет, если он к ней переедет. Она держит бокал обеими руками, подносит его ко рту с дрожью,