и забываете моего сына. Никаких звонков, сообщений, встреч. Вы исчезаете из его жизни.

Когда я не ответила, потому что горло перехватило от унижения и страха, он наклонился ближе. От него пахло дорогим парфюмом, и этот запах теперь прочно ассоциируется у меня с ужасом.

– Или второй вариант: вы продолжаете портить жизнь моему сыну, и тогда я вынужден буду вмешаться. Поверьте, София Валерьевна, я могу сделать так, что вы исчезнете. Не образно, а буквально. Никто не будет искать шлюху, которая отправилась на заработки в Европу. Многие девушки попадают в бордели Амстердама или Берлина и никогда не возвращаются. Никто не узнает, что с вами случилось.

Пытаюсь прогнать эти слова из головы, но они въелись, словно кислота, разъедая изнутри. Он говорил не просто угрозы, он произносил приговор. И самое страшное, что в его глазах, таких похожих на глаза Арнольда, но холодных, как лед, я видела, что он может это сделать. Без колебаний, без сожалений.

– А что будет с Арнольдом? – спросила, мой голос прозвучал жалко.

Александр Генрихович откинулся в кресле, его лицо смягчилось, но не от доброты, а от удовлетворения. Он понял, что нашел мою слабость.

– Арнольд мой сын. Моя кровь. Ему будет больно, может быть, да. Очень больно. Но это пройдет. Я помогу ему забыть вас. Хуже будет, если вы останетесь с ним, и я буду вынужден принять меры. Тогда ему будет больнее. Намного больнее.

Нет, я не хотела этого. Не хотела причинять боль Арнольду, не хотела, чтобы он винил себя, чтобы страдал. Мысль о том, что из-за меня его жизнь может быть разрушена, была невыносима.

Снег усиливается, превращая мир за окном в размытое белое пятно. Так выглядит сейчас моя жизнь. Неопределенная и потерянная. Всего два часа назад у меня было будущее, была надежда, была любовь. Теперь все рушится, и я не знаю, как спасти хоть что-то.

– Вам не обязательно отвечать сейчас, – сказал Александр Генрихович, вставая и давая понять, что разговор окончен. – Подумайте. Вы ведь придете заниматься с Мартой?

Я кивнула, неспособная произнести ни слова.

– Вот и хорошо. Девочке вы нравитесь, а ей нужен хороший учитель. И да, София Валерьевна, он вернется, но вы, как взрослый человек, должны остудить пыл моего сына. Будет хуже, если вы исчезнете внезапно, сделаем это постепенно, а с занятиями что-нибудь придумаем.

– Звучит как угроза.

– Это констатация факта, – ответил он с улыбкой, которая не коснулась глаз. – А лучшим вариантом будет тот, в котором вы вернетесь к мужу.

А теперь я еду домой, уничтоженная, раздавленная, с пустотой внутри, которая растет с каждой минутой. Я понимаю, что у меня нет выбора. Александр Генрихович не из тех, кто бросает слова на ветер. Он опасен, и я не сомневаюсь, что он выполнит свои угрозы, если я не подчинюсь.

Но как я могу предать Арнольда? Как могу исчезнуть из его жизни без объяснений, без прощания? После всего, что между нами было, после той нежности, той открытости, того доверия, которое он мне подарил?

И у меня точно нет выбора.

Если я останусь, то подвергну опасности не только себя, но и его. Александр Генрихович сделает так, что Арнольд будет страдать еще больше, и я не могу этого допустить.

Лучше пусть он думает, что я его предала, бросила, не любила по-настоящему. Пусть ненавидит меня, это будет меньшей болью, чем если со мной что-то случится, и он будет винить себя.

Я должна исчезнуть. Порвать все связи. Но куда мне идти? У меня нет денег, чтобы уехать из Москвы, тем более из страны. У меня нет ничего, кроме тети Розы и ее маленькой квартиры.

Деньги. Пятьдесят тысяч долларов. Хватит, чтобы начать новую жизнь где-нибудь далеко отсюда. Но мысль о том, чтобы взять деньги у Александра Генриховича, вызывает тошноту. Это будет последним унижением, последним ударом по моей и без того растоптанной гордости.

Но что выбрать? Деньги и бегство – или отказ и… что?

Бордель в Амстердаме? Смерть? Я не сомневаюсь, что он может организовать и то, и другое. Такие, как он, привыкли, что их приказы выполняются беспрекословно.

А еще есть Марта. Тоненькая, хрупкая девочка с такими же голубыми глазами, как у ее брата. Я видела, как она испугалась, когда отец отправил ее наверх. Видела, с какой тревогой она смотрела на меня перед тем, как уйти. Она звала меня «Софи» – так же, как Арнольд. И я заметила тень синяка на ее запястье, которое она тут же прикрыла рукавом, когда перехватила мой взгляд.

Эта девочка тоже в опасности в том доме. И я не могу оставить ее там, как не могу оставить Арнольда на растерзание отцу.

Внедорожник останавливается у подъезда. Водитель оборачивается, лицо каменное, без эмоций.

– Завтра в девять я заеду за вами, – сказал тоном, не предполагающим возражений.

Киваю, не доверяя своему голосу, и выхожу из машины. Снег тут же облепляет лицо, волосы, пальто. Холодно, но я едва чувствую это, внутри меня холоднее.

Поднимаюсь по лестнице, каждый шаг дается с трудом, словно на ногах гири. Квартира встречает меня запахом корицы и яблок. Тетя Роза печет штрудель, ее способ бороться с тревогой. Она улыбается, видя меня, но тут же хмурится, замечая мое состояние.

– Софа! Софа, это ты? Что случилось? На тебе лица нет!

Не могу ей рассказать. Не могу втянуть ее в это. Она слишком близко к сердцу воспримет оскорбления в адрес нашей семьи, нашей национальности. И она слишком беззащитна перед такими людьми, как Александр Генрихович.

– Ничего, тетя. Просто очень устала.

Она не верит, конечно, но не давит. Подает мне чай со штруделем, гладит по волосам своими морщинистыми руками, как в детстве, когда мне было плохо.

– Все наладится, Софочка. Все всегда налаживается.

– Да, конечно, все будет хорошо.

Кое-как доедаю штрудель, поддерживая беседу, слушая ворчание тетушки на погоду, потом ухожу в свою комнату, сижу на своем диване, обхватив колени руками, дрожа от холода, который идет изнутри, а не снаружи.

Я не знаю, что делать. Не знаю, как поступить. Но знаю одно, что должна защитить Арнольда. Любой ценой. Даже если эта цена – мое разбитое сердце и его ненависть ко мне.

Снег все идет и идет, заметая следы, стирая прошлое, погребая под собой все, что было.

И от этого внутри рождается такая боль, что я не могу дышать.

Будет больно. Больно будет всем.

Глава 30

Четыре дня.

Девяносто шесть часов