те самые формы, в рамках которых смогли развиться новая страна и новый народ. То, что эти исходные формы под другим солнцем, в других измерениях и при постоянных вливаниях новой крови наполнились иным содержанием, – это неизбежный, ибо органический, процесс, который нельзя было сдержать ни властью короля, ни силой оружия. Особенно разнится у этих двух народов направление мыслей: Португалия, как исторически более старая страна, всё грезит о великом и, вероятно, невозвратном прошлом, а взгляд Бразилии устремлен в будущее. Португальская родина уже исчерпала свой ресурс – и это было грандиозно, – а Бразилия свой еще даже не вполне познала. И это не столько разница национальных идей, сколько разница поколений. Оба народа, ныне связанные тесной дружбой, не стали друг другу чужими – скорее просто разошлись по жизни. И, пожалуй, ярче всего это проявляется в языке. В книгах и словарях, то есть в наиболее статичных формах, он и по сей день почти одинаков, и нужно уметь улавливать тончайшие нюансы, чтобы распознать, что за книга у тебя в руках – бразильского или португальского поэта. Впрочем, почти ни одного слова из древнего языка тупи и тапуя, записанного первыми миссионерами, не перешло в современный бразильский. Бразилец говорит на том же самом португальском, что и португалец, только немного иначе, «по-бразильски» – вот и всё отличие; и примечательнее всего тот факт, что бразильский акцент, бразильский диалект одинаков по всей стране – на севере и на юге, на востоке и на западе, на всех восьми с половиной миллионах квадратных километров, – и это дает основание считать его настоящим национальным языком. Португалец и бразилец до сих пор прекрасно понимают друг друга, поскольку используют одну и ту же лексику и один и тот же синтаксис, однако в интонировании и отчасти в литературных выражениях вариативность, изначально едва заметная, со временем усиливается – примерно в той же степени, в какой постепенно расходятся и обособляются в рамках одного языка англичане и американцы. Тысяча миль расстояния, другой климат, другие условия жизни, новые связи и общности – всё это за четыре столетия мало-помалу становилось ощутимым, и медленно, но неотвратимо формировался новый тип, абсолютно специфичный национальный характер.

Если сравнивать бразильца с европейцем или североамериканцем, то он прежде всего более хрупок – как с физиологической, так и с психологической точек зрения. Здесь почти нет людей тяжеловесных, массивных, высокорослых и кряжистых. Точно так же и в духовном отношении (и это, на самом деле, великое счастье – видеть такой настрой у целой нации, у тысяч и тысяч людей) бразильцам чужда жестокость, резкость, необузданность и громогласность, всё грубое, напыщенное и высокомерное. Бразилец – человек тихий, мечтательный и сентиментальный, иногда даже с легким налетом меланхоличности, которую, вероятно, ощущали и Аншиета в 1585 году, и падре Кардим[92], называя эту новую землю desleixada e remissa e algo melancólica[93]. Все внешние проявления социальной жизни тут как будто приглушены. На бразильских улицах редко услышишь громкую речь и уж тем более гневную перепалку; и эту непривычную для нас «сурдинку» особенно отчетливо ощущаешь в местах массового скопления людей: на широком народном гулянье, например в Пенье, или на пароме, идущем на остров Пакетá, где время от времени устраивается что-то вроде церковного праздника. В переполненном помещении, куда набиваются тысячи человек, включая бесчисленное множество детей, не слышно ни гомона, ни улюлюканья – никаких взаимных подстрекательств к безудержному кутежу. Даже во время массовых увеселений бразильцы не теряют спокойствия и сдержанности, и отсутствие какой бы то ни было грубости и жестокости придает их тихому ликованию особую прелесть. Шум, крики, буйство, разнузданные пляски – всё это для них настолько противоестественно, что им хватает четырех дней карнавала, чтобы выпустить пар подавляемых страстей; но даже за эти четыре дня кажущейся вседозволенности среди многомиллионной массы словно сорвавшихся с цепи людей не происходит никаких эксцессов, непристойностей и гнусностей; любой иностранец, даже женщина, может спокойно пройти по бурлящим, грохочущим улицам. Бразилец всегда сохраняет свою естественную мягкость и доброжелательность. Представители самых разных классов приветствуют друг друга с большой учтивостью и сердечностью, чему не устаем поражаться мы, уроженцы Европы, которая в последние годы дошла до крайней степени ожесточения. Встречаясь на улице, двое мужчин заключают друг друга в объятия. Невольно думаешь, что это братья или друзья юности, один из которых только что вернулся из Европы или из экзотического путешествия. Но на следующем углу видишь других мужчин, которые точно так же приветствуют друг друга, и понимаешь, что accolade[94] – вполне естественный для бразильцев обычай, проявление искренней теплоты. Вежливость здесь неотъемлемая основа человеческих отношений, и она принимает формы, о которых мы в своей Европе давным-давно забыли: разговаривая на улице, люди держат шляпы в руках; если кто-то спрашивает дорогу, ему с готовностью бросаются на помощь; а в высших кругах этикетные ритуалы, касающиеся визитов, ответных визитов и обмена карточками, соблюдаются с протокольной неукоснительностью. Любого чужака принимают с распростертыми объятиями и во всём стремятся ему помочь; а мы, увы, так привыкли с подозрением относиться к любым естественным человеческим порывам, что спрашиваем у друзей и у других иммигрантов, не официальна, не официозна ли эта демонстративная сердечность и не обманчиво, не поверхностно ли впечатление о дружелюбном, добрососедском сосуществовании разных рас и классов, которые, как кажется, не испытывают друг к другу ни ненависти, ни зависти. Все сходятся в том, что главное, определяющее качество бразильского народа – его природная доброжелательность. Кого ни спроси, в ответ услышишь слова первых переселенцев: «É a mais gentil gente»[95]. Здесь никогда не была распространена жестокость по отношению к животным, не пользовались популярностью бои быков или петушиные бои, и даже в самые темные дни инквизиции аутодафе не устраивались на потеху публике; бразилец инстинктивно отторгает любую жестокость, и статистика гласит, что убийства здесь почти никогда не бывают умышленными и спланированными,– они спонтанны, их совершают в приступе ревности или обиды – своего рода crime passional[96]. Преступления, требующие особой хитрости, расчетливости, алчности и изощренности, здесь крайне редки; когда бразилец хватается за нож, это скорее что-то вроде нервного срыва, солнечного удара, и сам я, когда посещал крупную penitenciária[97] в Сан-Паулу, обратил внимание, что здесь напрочь отсутствует тот самый преступный типаж, который исчерпывающе описан в криминалистике. Я увидел там тихих людей со спокойным, мягким взглядом, которые, вероятно, совершили преступление в минуту помрачения, не ведая, что творят. Но в целом – и