привилегиями, требует беспрекословного подчинения, а кое-где – преимущественно в сельских районах – до сих пор, как у нас в былые времена, заведено, чтобы дети в знак уважения целовали отцу руку. Мужское главенство и авторитет здесь всё еще незыблемы; мужчине разрешено многое из того, что запрещено женщине, которая, хоть и живет уже не в такой строгости, как всего несколько десятков лет назад, все равно занята преимущественно домом и бытом. Жена буржуа почти никогда не выходит на улицу одна, и совершенно недопустимо, чтобы ее, даже в сопровождении подруги, увидели вне дома без мужа или брата после наступления сумерек. Поэтому по вечерам, как в Испании и Италии, бразильские города фактически принадлежат сильному полу: мужчины сидят в кафе, прогуливаются по бульварам, и даже в мегаполисах считается неприличным, если женщина или девушка пойдет вечером в кино без сопровождения отца или брата. Идеи эмансипации и борьба за женские права еще не нашли здесь почвы; даже работающие женщины, которых в Бразилии исчезающе мало по сравнению с теми, кто накрепко привязан к дому и семье, не выпячивают свою самостоятельность. Естественно, для молодых девушек ограничений еще больше. Дружеское общение с юношами, даже самого невинного толка, если оно изначально не связано с брачными намерениями, здесь всё еще малоприемлемо, и слово «флирт» невозможно перевести на бразильский. Чтобы избежать всех этих сложностей, замуж здесь, как правило, выходят очень рано: девушки из буржуазных семей вступают в брак лет в семнадцать-восемнадцать, если не раньше. Чем скорее в семье родятся дети и чем больше их будет, тем лучше; здесь этого хотят, а не боятся. В Бразилии женщина, дом и семья все еще тесно связаны между собой; за исключением благотворительных ярмарок, ни на каких праздничных и официальных мероприятиях женщины не играют ведущих ролей, и – если не считать возлюбленной Педру I, маркизы Сантуш, – они никогда не оказывали влияния на политическую жизнь страны. Американцы и европейцы могут сколько угодно задирать нос и распинаться про отсталость, но все эти бесчисленные бразильские семьи, которые спокойно, никому не докучая, живут и благоденствуют в скромных домиках, образуют настоящий силовой резерв нации за счет здорового, естественного существования. Бразильский средний класс, несмотря на консервативность домашнего уклада, высоко ценит образование и уважает прогресс; на этой крепкой и здоровой почве сейчас вырастает поколение, которое начинает делить руководство страной со старой знатью, и в некотором смысле Варгас, сам выходец из деревни и из среднего сословия, – самый яркий представитель этого нового поколения, сознательно сохраняющего традиции и в то же время неукротимо стремящегося вперед.

Над этим классом, который, пронизывая всю страну и постоянно усиливая свое влияние, олицетворяет новую Бразилию, стоит – или, лучше сказать, возвышается – старое и куда менее многочисленное сословие; его можно было бы назвать аристократией, если бы это слово в молодой и вполне демократической стране не вызывало бы неправильных ассоциаций. Эти семьи, частично ведущие свою историю еще из колониальных времен, частично прибывшие с королем Жуаном из Португалии, связанные между собой многочисленными родственными узами и иногда – но не всегда – имеющие дворянский титул, не успели забронзоветь и превратиться в подлинно аристократическую касту: объединяют их лишь образ жизни и высокая духовная культура, которую они передают из поколения в поколение. Эти люди, много путешествовавшие по Европе или воспитанные европейскими учителями и гувернантками, зачастую весьма состоятельные или занимающие высокие государственные посты, с основания империи поддерживали культурные связи с Европой и прикладывали все усилия, чтобы представить миру Бразилию как страну утонченную и прогрессивную. Из их круга вышел целый ряд крупных государственных деятелей: Риу-Бранку, Руй Барбоза, Жоаким Набукко, – те, кто успешно сопряг в границах одной американской монархии демократические идеалы Северной Америки и европейский либерализм, те, кто тихо и упорно внедрял стратегию компромиссов, договоров и решений в правовом поле, которая прославила бразильскую политику.

Почти все дипломаты и по сей день выходцы из этих кругов, тогда как на административной и военной службе набирает силу восходящая молодая буржуазия. Однако их благотворное влияние на общий культурный уровень страны всё еще ощутимо. Они тоже избегают жизни напоказ. Элегантные особняки, окруженные великолепными садами и расположенные преимущественно в старых, престижных районах города, таких как Тижука, Ларанжейрас или Руа Пайссанду, вовсе не претендуют на звание дворцов, а их обитатели придерживаются традиционного уклада, собирают исторические и художественные ценности своей родины и в этом сочетании национальной самобытности и духовной всемирности являют собой цивилизационно более продвинутый тип, почти полностью отсутствующий в других странах Южной Америки; любовью к искусствам и духовной свободой они изрядно напоминают австрийцев. Культурное доминирование старого нобилитета (здесь сто лет – уже «старый») еще не пошатнула новая знать – богачи, – поскольку те в большинстве своем тоже весьма состоятельны и различия между ними не так разительны, как у нас. Бразилия не знает исключительности – в этом ее подлинная сила, – и процесс ассимиляции как в расовом, так и в социальном отношении здесь не прекращается. Всё, что относится к традициям и прошлому, настолько не укоренено, что легко и непринужденно растворяется в новых, только проступающих формах «бразильства».

Именно на этих двух сословиях (поскольку низшие слои населения в силу неграмотности и географической разрозненности пока не могут участвовать в формировании уникальной бразильской культуры) держится – как в созидающем, так и в воспринимающем аспекте – всё участие Бразилии в мировом культурном процессе. Чтобы по достоинству оценить ее вклад, необходимо помнить, что духовный рост этой нации длится немногим более ста лет, а в течение предшествовавших трех веков колониального господства любые формы культурного развития систематически подавлялись. До 1800 года в стране, где запрещалось печатать газеты и литературные произведения, книги были ценностью, редкостью и в общем-то излишеством: если допустить, что в 1800 году из ста человек девяносто девять были неграмотными и лишь один умел читать и писать, это всё равно будет скорее преувеличение, нежели преуменьшение. Первоначально обучение вели иезуиты в коллегиумах, делая, естественно, упор на религиозное воспитание в ущерб общему светскому образованию. С их изгнанием в 1765 году в системе общественного образования возникает вакуум. Ни на государственном, ни на городском уровне не предпринимается никаких усилий по созданию школ. Указ о введении специального налога на продукты питания и напитки, инициированный в 1772 году маркизом де Помбалом, который рассчитывал на эти деньги открыть начальные школы, так и остался на бумаге. В 1808 году вместе с бежавшим от Наполеона португальским двором в стране появляется первая настоящая библиотека,