Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— В мае, — повторила я тупо и вспомнила, как вы сообщили мне перед самым выпускным, что вы «тоже выпускаетесь», вот так сюрприз.
Дэна сказала:
— Потом он вернулся и преподавал в Провиденсе, а после я не знаю. Гордон Дар поддерживал с ним общение, но потом и Гордон уволился. Эти молодые преподаватели приходят и уходят так быстро. Иногда быстрее, чем школьники!
— Дети у него, наверно, уже выросли, — сказала Фрэн.
Дэна сказала:
— Он был забавным. Помню, как он вел этот курс оперы. Мне не верилось, что кто-нибудь запишется.
Фрэн спросила:
— Он не казался вам слегка фривольным? Со школьницами?
Дэна отняла руку от столешницы, отступила назад, но видимо пожалела об этом и снова подалась вперед, опершись всем весом на спинку стула Фрэн.
— Не-е-е-е-е! Дэнни Блох? Нет, ничуть! Ой, он был милашка. Я думаю, — сказала она, — думаю, это стало таким модным, не правда ли? Обвинять людей в чем угодно.
Фрэн выкатила на меня глаза с выражением, знакомым мне с 1991-го: ржунимагу. И какой-то своей частью я молча сказала: «Да, Дэна, я с вами согласна, потому что с каких это пор отношения тридцатишестилетнего с двадцатиоднолетней по обоюдному согласию считаются совращением или насилием?» А другой своей частью, более значительной, я сказала, тоже молча: «Вы не знаете, о чем говорите, а я все больше убеждаюсь, что мистер Блох занимался сексом с Талией Кит с девяносто четвертого по девяносто пятый год». А вслух я сказала:
— Расскажите мне, какие тут десерты. У вас есть любимый?
В конце концов Дэна вернулась к своему столику, и мы заказали пахлаву и (это было опрометчиво) вторую бутылку санджовезе.
Фрэн сказала:
— Просто обещай мне, что не будешь впутывать его.
— Кого?
— Дэнни Блоха. В этот подкаст. Это будет реально тупо.
— Я же сказала, я ни в чем его не обвиняю.
— Просто ты думаешь, что Талия спала и с Робби, и с Омаром, и с мистером Блохом. Многовато для кого-то с такими как бы традиционными взглядами.
— С Омаром она никогда не спала, — сказала я.
— Интересно. Значит, ты думаешь, это не он сделал?
Я сказала:
— Он мог это сделать и без того, чтобы спать с ней! И в любом случае, есть другие варианты. Есть, к примеру, этот тип, который убил Барбару Крокер в семидесятых.
Я слегка опьянела. А может, и не слегка.
Кроме того, я начала сознавать, что все эти двадцать три года считала семнадцатилетнюю Талию более искушенной, чем я сама. Но я ведь уже была матерью, господи боже, а через десять лет Лео будет столько же лет, сколько было Талии, когда она умерла. Я занималась с этими милейшими школьниками, и они были умничками, но при этом сущими детьми. Да и Омар, он тоже был ребенком. Мне надо перестать считать его таким прожженным типом, каким я его видела в то время, кем-то, кто знал, как вести себя на допросе в полиции.
Я сказала:
— Против Омара было столько улик. Просто было немало и вопросов без ответов. Ты так не думаешь?
Что, если, к примеру, никто, кроме меня, не знал о вас с ней? Что, если все были настолько увлечены романом Талии с Робби, что ничего другого не хотели видеть? Возможно — вполне возможно! — я знала что-то, чего не знали другие.
Фрэн сказала:
— Согласна, но у нас тут не «Перри Мейсон». Мы никогда не увидим флешбэков.
— Ты не думаешь порой об Омаре в тюрьме? Типа живешь ты свою жизнь, и при этом…
— Я думаю о Талии в земле, — сказала она. — Мой первый год в Риде, весь год мне было интересно, сколько времени нужно, чтобы тело разложилось. Было интересно, не слезла еще с нее кожа?
— Господи.
— Вот о чем я думаю. Прости, если у меня нет тонны симпатии к типу, который оставил на ней свою ДНК.
Мне ужасно захотелось сменить тему.
— Интересно, что случилось с Членским списком. — Ничего лучше я не придумала. — Надо бы сдать его в архив.
— Его бы положить в такую витрину в приемном офисе!
— Хотя бы опубликовать в журнале выпускников.
Фрэн сказала:
— Спорить готова, он все еще у Карлотты. Нам надо выложить его на одном из этих пошложопых сайтов о Талии. Эй, вот релевантная инфа о размере члена!
— Интересно, — сказала я, возможно, слишком серьезно, — есть ли у кого-то еще бинго-список Талии.
Фрэн перестала смеяться.
— Ты одержима. Ты становишься одержимой.
— Я старалась удержаться. Но это — что, так плохо? Знаешь, когда было время притворяться, что нам все равно? В отрочестве. Тогда у меня была энергия притворяться, что мне все равно.
— Ты думаешь…
— Что?
— Ничего. Просто думаешь… Я знаю, у тебя была какая-то дикая травма в детстве. А потом ты попала сюда, и старший курс был таким кошмаром. Мне не по себе оттого, что я была недостаточно чуткой к тому, как сильно это ранило тебя. Я просто думала, раз вы не были подругами… Я типа считала, ты слетела с катушек на старшем курсе из-за семьи. Но смерть Талии, наверно, стала для тебя личной потерей.
Мне захотелось закричать, что она не права, и одновременно растечься лужей и сказать, что права.
Я сказала довольно спокойно:
— Я это ценю. Но честно? Вряд ли это вызывало у меня такой отклик. У меня уже бывали личные трагедии, а эта была не личная. Она случилась с другими людьми. Когда, Фрэн… что, если мне нужно было проявить больше участия? Что, если бы мое участие что-то изменило?
— В смысле если бы ты сказала полиции присмотреться к Дэнни Блоху?
— Нет, просто… Я могла бы упомянуть бинго-карточку Талии, которая… не то чтобы это было незаконно, но разве полиция не захотела бы узнать что-то подобное? Я могла бы…
Но тут я вспомнила: я же прошлым вечером решила, что, возможно, и так наговорила лишнего, рассказав, как Талия кружила вокруг контейнеров.
Наконец подошел официант, понявший, что нам уже пора закругляться. Я отвела руку Фрэн от счета и протянула свою сапфировую карточку — странный способ самоутвердиться. Мне захотелось воды.
Фрэн сказала:
— Не думаю, что эта бинго-карточка помогла бы. Она бы внесла путаницу. Можешь себе представить? Я… Лестер Холт, — Фрэн отлично его изобразила — и серьезно, и стебно, — А это… сексуальная бинго-карточка.
Я рассмеялась и выпустила пар.
Мы с Фрэн понимали, что никому из нас нельзя садиться за руль, даже на такой короткой дистанции, поэтому она написала своей подруге Эмбер, учительнице латыни. Мы стали ждать ее в вестибюле вечернего ресторана.
Фрэн уже закуталась в шарф, парку, варежки, шапку. Сквозь шарф она сказала:
— Вот что меня тревожит насчет Бритт. Я понимаю, что лучше всего показать Омара жертвой копов-расистов, но иногда… Знаешь бритву Оккама? Тот, кто преследовал ее, тот и убил ее.
— Откуда нам знать, что он преследовал ее?
У меня во рту была мятная пастилка со стойки администратора.
— Люди рассказывали, — сказала она. — Типа он названивал миллион раз в общагу. Ждал ее возле столовой. Приходил на теннисные матчи.
— Ты хоть раз это видела?
— Я что, была с ней не разлей вода? Ее подруги видели.
Я сказала, впервые обратив на это внимание, словно сложила два и два:
— Ты услышала эти истории до того, как она умерла, или после?
— После? Наверно. Но…
— Правильно. Потому что все хотят как-то примазаться. Случается что-то такое — и у каждого есть история, как они видели что-то важное.
Как у меня с этими