меня всё в порядке. Что мы на новой полосе, не сказал на какой. Что в эскадрилье работают — это была у меня формула всех писем домой с лета сорок первого, и в эту формулу я не уточнял, кто работает, и кто нет. Про Шумилова Тане я в письме не писал, как и в июне не писал про Дроздова и Гаврилова. У Тани в письмах не было графы «потери у вас в полку», и я в свой ответ её не вводил. Это было правило, к которому я пришёл ещё прошлой осенью.

Я писал, что за мать рад. Что отцу — поклон. Что у Громова — береги его, в кузне у отца помощник нужен. Про сено — отдельно похвалил отца от меня: первая дуга — это в нашем районе хорошо, если успели в первой дуге, значит, день они работают сильно. Про лошадь у соседа — посочувствовал.

Подписал, как обычно: «Лёша. (А. Соколов.)»

Сложил, надписал. Конверт оставил незапечатанным, как и всегда.

К полудню я зашёл к Прокопенко в его землянку — он сидел за столом, перебирал детали мотора. Я положил перед ним сложенный конверт.

— Григорий Тихонович, отдашь Бурцеву утром с тыловой почтой?

— Отдам спокойно, утром положу ему в папку.

Прокопенко взял конверт левой рукой, не отрываясь правой от детали. Положил рядом с собой. Я постоял у косяка ещё с полминуты.

— Григорий Тихонович, у меня сегодня от отца письмо.

Прокопенко поднял глаза от детали и посмотрел на меня прямо.

— Хорошо. Что пишет?

— Сено в первую дугу успели. Мать держится. Лошадь у соседа сдохла, отжал ему заточку у плуга.

— Хорошо отец у тебя пишет, — обронил Прокопенко ровно. — По делу.

— По делу, не больше, не меньше.

Прокопенко вернулся к детали. Я постоял ещё немного и ушёл. Этот короткий обмен у нас с ним по поводу писем от родных за зиму выработался в свою отдельную форму: тот, у кого письмо — рассказывает суть, тот, кому рассказывают — принимает одной фразой. Сегодня была моя очередь рассказывать. У Прокопенко его очередь была в Анне, в начале июля, когда из Полтавщины ему пришло через сестру короткое: семья знает, что он жив, ему пишет дядя из Бугульмы, в эвакуации, и в письме у него мать держится. Я тогда тоже принял одной фразой и не вернулся.

* * *

Двадцать второго утром я писал Вере.

Я писал по форме её писем. У Веры за весну выработался стандарт: четыре строки, без географии, без обратного адреса. Я ей в ответ держался того же. Не четыре — у меня получалось пять или шесть, но всё равно коротких.

«Здравствуйте. Я тоже в одной полосе вторую неделю. Доходят все ваши. На завтра — работа. Берегите себя. А.»

Я не дописал длиннее. У меня в нагрудном лежали два письма от Веры (зимнее и весеннее), сегодняшнее — третье. Этот ровный темп её писем у меня в нагрудном выстраивал свою тонкую полку, и эту полку я внутри себя называл «Верина полка». Никому не говорил это название.

Подписал «А.» — без точки, как она.

Сложил, надписал без обратного адреса. Положил рядом с Таниным на стол к Прокопенко через час.

* * *

Двадцать второго вечером Кожуховский передал ещё одну отметку — про машины.

— Алексей Петрович, — обронил он у штабной, — последняя на сегодня. Из дивизии: «к двадцать пятому июля — точная дата». То есть в пятницу нам сообщат точную дату прибытия машин в полк. Сегодня — двадцать второе, среда. Через три дня — узнаем.

— Точная дата, значит.

— Точная дата на пятницу обещана. По их прикидке — дата эта будет где-то в начале августа. Не позже середины.

— Хорошо, в пятницу узнаем.

— Это, я подозреваю, восьмая отметка с мая. Я считал.

Я обронил «считал тоже» — без отдельной интонации, как считают то, что не требует выделения. Кожуховский отвернулся к крылу и пошёл к штабной. Я остался у крыла семёрки. Над полосой в эти июльские вечера держался тонкий жаркий ветер с юго-запада, и в нём шёл запах сухой полыни — той же, что в Анне, и той же, что я узнавал по Кулагину каждое утро на полосе. Полынь у нас в Калаче росла кустарником вдоль дальнего края поля, и Кулагин на дорогу от землянки к стоянке сорванный стебелёк подбирал теперь каждый день, не специально — он его просто подбирал у обочины, как мелкую вещь, и доходил с ним до своей машины.

Машины у нас придут в начале августа, не позже середины — это был сегодня восьмой по счёту срок. Я по этому сроку у Кожуховского начинал доверять только знаку «точная дата». Точная дата на пятницу.

К десяти вечера я зашёл в землянку Кулагина. Кулагин лежал на верхних нарах, повернувшись к стене, не спал. У него на тумбочке у изголовья стоял огарок свечи — слабый, оплывший, без коробка, — и при свете этого огарка видно было, что Кулагин одет в гимнастёрку, не в нижнее. По его положению я понял, что он сегодня к нарам пришёл с тем, чтобы пролежать ночь не двигаясь, и что письма от своих в этой связке для него снова не пришло.

— Григорий Иванович, — обронил я с порога, не подходя ближе.

— Алексей Петрович, — он не повернулся к свету.

— Я по сегодняшней связке к тебе. Сводку получил от Кравцова.

— Шестая, командир. Я считал по своему календарю.

— Шестая. Если по обычной полевой почте — в этом числе ещё может прийти. Но если они выехали из Каменска до того, как почта прервалась, — мы письма не получим.

— Я это всё знаю, командир.

— Знаю, что знаешь. Зашёл потому, что обещал.

Кулагин полминуты молчал. Потом, не поворачиваясь, обронил негромко:

— Спасибо, командир. Иди.

Я вышел. У двери ещё постоял секунды три. По доскам пола за спиной у меня шёл шорох — Кулагин повернулся на другой бок. К этому я не возвращался; в полку у нас с весны сорок второго это было моё правило: оборониться один раз, оставить человека с тем, с чем он остался.

На полпути к моей землянке я встретил Гладкова. Он шёл от штабной с папкой в руке — был у Бурцева по разбору вчерашнего вылета. На свет от моего фонаря