захода, держась подальше от воды, от той стены, что стояла над мостом. Зенитка не унималась — она била теперь не по одному месту, а ставила заградительный по всей дуге, гадая, откуда мы зайдём. Я зашёл с другой стороны, не там, где первый раз. Дал пушкой по сбившимся у въезда грузовикам, длинной, вдоль. Снаряды ВЯ легли в борта, по тентам, по кузовам; что-то занялось, что-то рвануло коротким. Сзади забил Ковальчук из задней, по тем, кто кинулся от машин к реке, к мосту, надеясь проскочить пешими. Я потянул из огня вверх, не доворачивая, помня про вчерашнее. Уже отвалив в сторону, на выходе глянул вниз — горло переправы стояло запертое, мост в дыму, на той стороне реки уже ничего не цедилось. Тут и надо было собирать группу и уходить.

* * *

Захаров вышел из захода низко.

Не у воды — он сделал, как я сказал, потянул от моста на степь. Но горло переправы немец пристрелял со всех сторон, и трассы стояли не только над водой. Они стояли широко, веером, и на той дуге, по которой Захаров выходил, его и достали.

Я не видел самого. Я выходил из своего захода, выше и в стороне, разворачиваясь на повтор, и в ту секунду глядел вниз, на затор. Услышал Ковальчука.

— Захарова зацепило!

Я довернул, повёл взгляд по дуге выхода — и зацепил его. Его борт шёл от моста на степь, ниже моего, и за ним по фюзеляжу тянуло — не бледным дымком, как тянуло вчера у Бабенко, а сразу чёрным, густым, с языком огня по борту. Зенитка взяла его не краем. Взяла под кабину, по баку, по мотору разом.

— Захаров, горишь! Тяни на восток, садись на брюхо, на ровное! Высоту держи!

Он не ответил.

Машина его клюнула носом. Выровнялась на миг — он ещё держал её, ещё тянул ручку, я видел, — и пошла вниз, к степи, к закраине у Дона, оседая на крыло. Я бросил семёрку за ним, под него, понимая уже, что не сделаю ничего, что отсюда никто ничего не сделает.

И в эту секунду сверху свалились двое.

— Мессеры! Сверху-сзади, на нас! — Ковальчука подбросило.

Пара Bf 109 вывалилась из-под облачности — то самое прикрытие, что немец подтянул к переправе. Они шли не на меня. Они шли на захаровский горящий борт, добить тихоходного, низкого, уже не отвечавшего. Я рванул им наперерез, на встречном, и высадил всё, что было в крыле, в передний — ВЯ прошла мимо, как часто проходит на встречном, но немец увидел перед собой лоб штурмовика и отвалил, ушёл вверх. Второй полез за захаровской машиной.

Я не успевал.

Захаровский борт коснулся степи у самой воды. Не сел — ударился. Чёрный столб встал сразу, разом, выше моего разворота. Машина не катилась, не пахала грязь, как пахал её третьего дня Бабенко. Она встала чёрным на закраине Дона и горела.

— Захаров. — Я держал кнопку. — Захаров, ответь.

Эфир молчал. В нём шли треск, и чужие команды, и голос Морозова, который кричал мне что-то про мессера. Захарова в нём не было.

* * *

— Прикрытие, мессеры над переправой, свяжите! — Я перекинул на яковскую волну, выводя семёрку из-под второго немца. — Двое, у моста, на малой!

Пара Яков, что висела выше, наконец свалилась к нам — спустилась на немцев, связала их боем, отжала от переправы вверх. Один мессер потянул свечой, второй закрутился с ведущим Яков. У нас стало чище. Но Захарова это уже не касалось.

Затор у моста горел весь. Голова стояла, мост был перекрыт горящей пробкой, тело сбито, а с дорог всё ещё напирало, утыкаясь в хвост, и хвоста этого было не достать — он терялся в степи. Морозов завёл пару на тело затора повторно, выжигая то, что ещё не занялось. Гладков с Воробьёвым доставали дальних, тех, что напирали с дорог, ещё не видя, что втыкаются в горящую пробку. Я довернул на горло сам, на тот съезд, где запирал с Захаровым, и высадил остаток ленты по тому, что ещё цедилось к мосту. Не из расчёта. От того, что подкатило под рёбра и не находило выхода.

— Командир, у тебя по правой дымит, — Ковальчук, осторожно. — Снизу зацепили на довороте.

Я свернул голову вправо. По правой плоскости тянуло тонким — зенитка у моста и меня тронула, пока я висел над горлом лишнего. Я бросил доворот. Выровнял. Та самая ошибка, про которую я твердил всем третий день, — повис над целью, потерял счёт. Только вчера она стоила радиатора. Сегодня рядом со мной уже не было кому стоить.

— Сбор, — выговорил я в эфир, и собственный голос встал не таким ровным, как я хотел. — Идём домой. По очереди. Морозов.

— Цел.

— Сошников.

— Цел.

— Гладков.

— Цел.

— Воробьёв.

— Цел.

Я не назвал следующим Захарова. Впервые за два года в сборе после боя я не назвал его — потому что некого было называть. Справа от меня, где два года стояло его крыло и где мне ни разу не приходилось его искать глазами, теперь было пусто. Степь, излучина, чёрный столб у воды, оседающий уже книзу.

Мы пошли домой семёркой. Пара Яков отжала мессеров и нагнала нас над серединой пути, пристроилась сверху. Прикрывать было кого — нас семерых. Восьмого над переправой у Калача мы оставили.

* * *

Прокопенко встречал нас не глазами, а слухом: он узнавал каждый борт по мотору на подходе и складывал их в уме, по одному, ещё до того, как колёса касались полосы.

Я закатил семёрку в капонир, выключил зажигание и выбрался на крыло. По стоянкам уже шли техники к своим машинам. К дальнему капониру, к захаровской стоянке, никто не шёл. Его механик — пожилой, из куйбышевских, как Прокопенко, — стоял у пустого капонира, у чехла, который снял утром перед вылетом, и смотрел на ту сторону полосы, откуда подходили к посадке. Он складывал тоже, по-своему. Сложил, не досчитался одного — и опустил руки.

Прокопенко провёл ладонью по правой плоскости и стал у свежей дыры от двадцатимиллиметровой — не задело ни тяги, ни бака. Взялся за неё молча. Не сказал, что я затянул заход, не помянул ни обочину, ни третий круг, как помянул бы вчера. Один раз перевёл взгляд на захаровский пустой капонир, потом на