– Ты поранилась?

Я знала, что он мог меня видеть, поэтому покачала головой.

– Единственное, что сейчас болит, это мое самолюбие, раз ты видел, как я шлепнулась на задницу, – слова «помогите, я умираю» вырывались из моего рта только потому, что мне нравилось внимание Данкана, когда он целиком забрался на меня, чтобы убедиться в том, что со мной все в порядке… и потому что чертовски щипало.

– Может, не стоит бегать по лесу в темноте, Сверчок, – предположил он, теперь еще ближе.

И вот мы снова вернулись к «Сверчку», да?

Неужели это была шутка?

Я прыснула от смеха, не зная, как и относиться к этому «горячо-холодно», происходившему между нами. Происходившему у него. Я предложила обняться. Предложила ему обнюхать меня. Я попыталась. Сейчас он, конечно же, дразнил меня, но всего несколько часов назад подставил меня под удар.

Мне нужно поговорить с ним об этом. И чем скорее, тем лучше.

– Я прекрасно вижу в темноте, – сообщила я ему, ведь делать из этого тайну не было смысла. – Я наступила на шнурок, сама виновата.

Генри продолжал подходить, не комментируя мое объяснение. Зато мужчина рядом с ним внезапно издал резкий звук. Он остановился, и я увидела, как он сделал глубокий вдох.

После встречи со старейшинами Генри так и не вернул мне браслет.

Я коснулась места на запястье, где обычно были бусины, тоскуя по их весу. Тоскуя по тому, что они значили. Прошло почти два десятка лет с тех пор, как я начала носить его не снимая.

Генри почему-то резко посмотрел на мужчину, отчего его брови поползли вниз.

– Вы оба можете идти домой. Поищем снова с утра.

Небольшой отряд зашептался, и, когда беседа закончилась, мужчина и женщина изменили направление. Они отправились к домам за главным зданием. Из окон столь многих из них все еще лился свет, отчего все место выглядело еще более сказочным, чем днем. Оно напоминало мне вид с открытки. Лунный свет, лес, дома… Не хватало только снега, покрывающего землю. Я была готова поклясться, что зимой пейзаж здесь вообще нереальный.

Я понадеялась, что мы пробудем здесь достаточно долго, чтобы выяснить это лично.

В отличие от двух незнакомцев, Генри все еще шел к нам и остановился в паре шагов, так близко, что его янтарные глаза сверкнули, когда он присел.

Он не выглядел особо счастливым. Да он вообще никак не выглядел, если быть честной. Я пахла иначе, но все еще оставалась тем же самым человеком, только крупнее и большую часть времени чуть взрослее.

Я улыбнулась ему.

– Рада тебя снова видеть, Пушок.

Его единственной реакцией на детское прозвище была слегка приподнятая левая бровь. Он не сказал ни слова, а это также значило, что он не попросил меня не называть его так.

А еще это напомнило мне о том, что нам нужно поговорить.

– Прости, что укусила тебя, – извинилась я, надеясь, что он учуял мою искренность. Мне показалось это хорошим началом. Обсидиан, который носили мы с Данканом, помогал скрывать лишь нашу магию и ничуть не действовал на чувства или выражения лица.

Его взгляд упал на Данкана, который смотрел на него коршуном, а его маленькое тельце оставалось все еще напряженным. Он пытался убить этого человека ради меня. Он рисковал своей жизнью. Мне нужно было как-нибудь уединиться, чтобы поплакать из-за этого, решила я. Проклятье, он будет получать все, что захочет, до конца своей жизни.

А пока я должна была сосредоточиться на Генри.

– Прости, если было больно, – добавила я.

Это заставило его прыснуть от смеха.

– Да мне больнее, когда я стукаюсь ногой о мебель.

То была еще одна шутка? Похоже, я ждала, что он сделает вид, будто не услышал меня. Но с этим я тоже смогу сладить. Генри-шутник мне был больше по душе, чем Генри – мистер Правила и Порядок. Вот почему я сказала:

– Ну ладно. Буду знать, что в следующий раз нужно кусать сильнее.

Это привлекло ко мне все его внимание.

– Прошу прощения? – спросил он раскатистым властным голосом, к которому мне пора было привыкнуть.

Я засмеялась.

– Ты меня слышал. – Неужели он рассчитывал, что я не стану дразнить его в ответ?

Эти ясные глаза оглядели мое лицо, и его лицо постепенно стало более суровым.

Он всегда был таким серьезным. В моих воспоминаниях он улыбался раз в сто лет и редко смеялся, в отличие от Мэтти, для которого хохот был родным языком. Если мой лучший друг создавал впечатление веселой занозы в заднице, то Генри я запомнила его полной противоположностью: тихим, стойким, слишком ответственным, даже в подростковом возрасте.

Мне нужно было постараться изо всех сил, чтобы не позволять его переменчивой серьезности трепать мне нервы.

Так что я снова улыбнулась и подтянула колени к груди, обхватив их руками.

– Вы ходили искать речную старуху? – спросила я, поглядывая на Данки-Данка, который не двинул ни мускулом, не считая тех, что были в его горле, – он рычал, как крохотная бензопила. Едва заметные белые зубы выглядывали из-под его губ, а маленький нос ходил ходуном, пока он ненавязчиво старался обнюхать оборотня, пытавшегося быть дружелюбным и безвредным.

– Ходили, – ответил Генри, снова переведя взгляд на моего бойцового щенка.

Я не знала, что и думать о Данкане, который не разрывал зрительного контакта. У этого парня стальные яйца.

– Безуспешно, значит?

Генри на долю секунды встретился со мной глазами, а потом так же быстро посмотрел на Данкана.

– Да. Мы потеряли ее след в полукилометре от того места, где вы наткнулись на нее.

Судя по голосу, кое-кого это немного раздражало.

Его очерченная линия челюсти напряглась, а потом он снова посмотрел на меня своим серьезным взглядом, который я не знала, как воспринимать.

– Что ты сделала, чтобы она ушла?

В его голосе послышались нотки укоризны или это разыгралось мое воображение?

– Они известны своей агрессивностью.

Она вела себя как стерва.

Я сильнее прижала к себе колени, напомнив себе о важности искренности. О корнях, о которых вкратце упоминали старейшины и которые были здесь так важны. Существовала вероятность того, что, несмотря на все их заверения, в один прекрасный день они попросят более подробно рассказать им о том, кем я являлась, и тогда вся правда выйдет наружу.

И это навело меня на мысль о браслете, который я увидела на