начинался лес; огоньки берёзок множились и сливались в единый протяжённый пожар.

Вэрдэ шагал не оглядываясь, стараясь надолго не отставать от Тыкульчи. В перекинутой через плечо сумке лежала тёплая одежда. На поясе висел нож, в сумочке из рыбьей кожи – огниво, трут и костяная свистулька, которая уже год как не свистела. На груди покачивалась фигурка вставшего на задние лапы медведя, отлитая из олова. Когда-то этот медведь, с выгравированными изображениями луны и солнца, украшал нагрудник материного кафтана, но сегодня мать прикрепила фигурку на тонкую кожаную полоску и надела Вэрдэ на шею. Пройдя немного, он спрятал медведя под одежду – не хотелось, чтобы Тыкульча спрашивал про подарок. И ощутил проникающую к сердцу прохладу.

2

На шесте-лекоптыне у шаманского чума колыхались привычные белые лоскуты и полоски из оленьей шкуры. Кроме них висели четыре хвоста гагары. А на самой верхушке, над поперечной палкой примостилось ветхое орлиное гнездо. Эти отличия указывали, что шаману служат птичьи души.

Чум-утэн – высокий, четырёхгранный – был обложен лиственничным корьём, понизу облеплен кусками дёрна. Сено затыкало дыры. Северную сторону уже утепляли шкуры. Этот чум не предназначался для кочёвок: шаман Ангивче всегда жил на одном месте. Кумкагиры, галкагиры и люди тыреевкого рода, где смешано много кровей – почти все на южной оконечности Моря приходили сюда, чтоб излечить больного, защитить скот или обеспечить достойную добычу. Ангивче считался могущественнее всех родовых шаманов, потому как дар его наследовался от предка, укушенного гигантским змеем Дябдаром.

Рядом с чумом на двух деревянных ногах высился укрытый остроконечной кровлей лабаз. К нему наверх тянулась узенькая лестница. За лабазом начиналась берёзовая роща, а в ней – большой ритуальный чум, вокруг которого – гулакан, оградка из берёзовых жердей, уложенных на столбики-лапки. С жердей на жилах свисали берестяные фигурки – всадники на оленях, рыбы, птицы, стрелы. Дул ветерок, и фигурки двигались, как живые, вертелись, разыгрывали представление. Вот всадник скачет вслед за рыбой, вот он оборачивается и спасается от летящей стрелы. Несколько берёзок внутри гулакана были украшены лосиными рогами.

Пока Тыкульча разговаривал с шаманом в жилом чуме, Вэрдэ прошёлся вокруг. За изгородью в тени высоких сосен он увидел трёх священных оленей, будто бы слепленных из мха, хвои и мрака. Рядом с изгородью лежали два пса – чёрный непрестанно зевал, а пятнистый, уложив голову на лапы, беззлобно глядел на гостя.

Вэрдэ подошёл. Он никогда не видел священных оленей настолько близко, что можно было протянуть руку и погладить их серые в белую крапинку морды. Удивительно, но животных не взволновало приближение чужака. Они взирали на Вэрдэ чуть снисходительно, будто главная тайна жизни им давно была известна, а ему только предстояло к ней прикоснуться. Шаманские олени, чего тут скажешь. Словно и не пасутся никогда, вечно стоят здесь, в лесной тени, обсыпанные жёлтыми иглами. Когда-то им передали мусун – часть силы Хозяина верхнего мира. И с тех пор на них не ездят, не перевозят ничего, кроме священных предметов. Если такой олень пропадёт, его не станут искать. А умрёт – тело, так же как человеческое, поднимут на похоронный лабаз, уложат на правый бок – сердцем к небу, мордой на восток. И оставят в чаще. Мёртвых священных оленей даже птицы не клюют, они полностью истлевают.

Вэрдэ глянул вверх. Там, меж сосновых стволов, словно удерживаемая невидимой оградой, клубилась мошкара. Солнечный свет широкими полосами пробивался сквозь кроны, окрашивал золотом хвою.

Он уловил чьё-то присутствие и обернулся. Ангивче, скособочившись, стоял около чума. Подбородок он притянул к правому плечу – точно зверь, пытающийся выгрызть блоху. Обычный наряд из оленьей шкуры. Ноги чуть кривые, коленями внутрь. Босые ступни с длинными, как палки, пальцами. Сразу заметно: человек великой силы и подвижности, плясун, ловкач, несмотря на странное телосложение.

Чуть раскачиваясь и держа голову набок, Ангивче подошёл. Он оказался моложе, чем представлял Вэрдэ, сгодился бы ему в отцы или даже в старшие братья.

– Вэрдэ… – с явной насмешкой произнёс шаман. – Тебе не нравится твоё имя. Почему?

– Оно детское, временное.

– Может, и нет. Это нужно выяснить.

– Тыкульча сказал… – начал Вэрдэ, но шаман его перебил:

– Тыкульча много что наговорил. Сказал, что разум у тебя кружит.

Это Вэрдэ совсем не удивило. Часто дядька говорит про него такое. Да и не он один.

– Он уже ушёл?

– Забудь про него. Скоро плоть Тыкульчи истлеет, а души разлетятся.

Шаман подступил ещё ближе и присмотрелся к Вэрдэ тёмными пытливыми глазками.

– Хэ! Ты радуешься? Не радуйся плохому, мальчик, даже если тебе от этого хорошо. Только ногти и волосы радуются смерти человека, потому и растут неудержимо на мёртвом теле.

Тут Ангивче опустил плечо и распрямил шею, наконец показав скрытую часть лица. Вэрдэ невольно отпрянул. Рот у шамана с правой стороны будто был разорван. Губы, превращаясь в две омертвевшие жилы, тянулись к скуле, а между ними проглядывались серые зубы. Теперь Ангивче уже не выглядел молодо.

– …одё соной утю… – проговорил шаман, развернулся и направился ко входу в жилище.

«Чего он со мной оленьим языком заговорил?» – подумал Вэрдэ и тут же поразился: ведь это блеяние оказалось понятным! «Пойдём со мною в чум» – вот что означало сказанное. Вэрдэ догадался, отчего Ангивче заговорил так странно: до этого он прижимал правую щёку плечом – только так и мог произносить слова внятно, а после – обнажил дыру.

В чуме мерцали угли и было жарко. Вэрдэ уселся на шкуру в указанном месте и стал ждать. Шаман сел неподалёку. Должно быть, он нарочно разместился так, чтоб его «разорванный» рот был виден гостю.

– Почему в вашем роду нет шамана? – спросил он, на этот раз приложив к дырявой щеке ладонь.

– Наш шаман умер, когда я был ещё маленьким.

– От чего?

– Говорят, после камлания у него на лице выступили тёмные пятна. Он мучился несколько дней и умер.

Ангивче принял задумчивый вид и некоторое время глядел на угли. Ладонь по-прежнему прижимала щёку, словно унимала зубную боль.

– Как думаешь, почему это случилось? – спросил он.

– Шаман сам перед смертью объяснял. А мне рассказывала мать. Он посещал мир мёртвых и измарался в чём-то плохом.

– Так и есть. В мир мёртвых опасно заглядывать даже шаману: там легко запутаться. Всё в этом мире наоборот: высокое – низкое, твёрдое – мягкое, кривое – прямое, а полезное – вредное.

Вэрдэ слышал об этом. Именно потому, что у мёртвых всё наизнанку, на лабаз и кладут сломанные вещи – в мире покойников они становятся