что ты наделала! – воскликнул я. И тут же пожалел об этом. На лице Физер отразился ужас, брызнули слезы. Джезус напрягся, как перед забегом. Возможно, когда он бегал, то думал о том, чтобы удрать от злых людей.

Физер плакала негромко, подвывая. Так звучит противовоздушная сирена вначале. Я взял ее на руки, обнял.

– Прости, сладкая, но эта проклятая жара порой просто сводит меня с ума, хотя и не стоит ей поддаваться.

Ее подбородок по-прежнему вздрагивал. Джезус намазал еще один ломоть хлеба, вытер джем с пола. Я посадил Физер на ее место.

– Папе ударило в голову, – пропищала Физер и прыснула со смеху.

Пока дети надевали ботинки, я приготовил им с собой в школу бутерброды.

– Сегодня с утра у меня дела, Джуйс.

Так прозвали Джезуса ребята в школе. Потому что никому, кроме мексиканцев, не нравилось, когда кого-либо называли именем Господа – Иисус.

– Я хочу, чтобы ты сегодня отвел Физер в школу.

– Н-е-е-е-т, – заныла Физер. Ей нравилось кататься со мной на машине.

Джезус кивнул, и мне подумалось: вот сейчас он скажет «да». Но я знал, что это всего лишь мое благое пожелание.

Надежда – самая распространенная форма мечтаний.

Я потрепал сына по волосам и направился к себе в комнату, чтобы одеться для работы.

Дом был все таким же. Огромные окна по обе стороны парадной двери. На верхней ступеньке лениво сидела старая собака. Когда я приезжал к Оделлу последний раз, эта собака была еще щенком. Вдоль забора посадили бугенвиллеи, лужайка заросла сорняками. Оделл Джонс не любил подрезать траву, поэтому та пребывала в запущенном состоянии. Среди сорняков высились танжеловые[1]деревья с наливающимися плодами. Фасад дома украшало большое каменное крыльцо с деревянными колоннами.

Внутренняя дверь была открыта, наружная, сетчатая, – закрыта. Я увидел затылок Оделла, сидевшего в кресле спиной к двери.

– Привет, Оделл. Это я, Изи.

Поначалу Оделл даже не пошевельнулся. Однако секунд этак через тридцать перевернул страницу газеты и продолжал читать.

– Изи, – раздался голос у меня за спиной.

Мод, жена Оделла, оказывается, возилась где-то в саду, и ее не было видно. Теперь она стояла передо мной. На голове у нее был розовый козырек, в руке – грязный садовый совок. На губах играла улыбка, в глазах застыло беспокойство.

– Привет, Мод. Я как раз стучался.

– Оделл дома, но в последнее время стал плохо слышать, – солгала она. Мы оба знали, что он вполне мог услышать меня. Дело в том, что много лет назад, после того, как однажды оказал мне услугу, он перестал со мной дружить.

Мне хотелось связаться с кем-то через преподобного Тауна, священника первой Африканской баптистской церкви. Оделл познакомил меня с ним, вскоре тот найден мертвым со спущенными ниже колен штанами, с ним рядом лежал труп одной из его прихожанок. Оделл тогда обвинил меня, и я не стал с ним спорить. Ситуация казалась очень сложной, и я не мог отрицать, что отчасти повинен в случившемся.

– Чем я могу быть полезен тебе, Изи?

– Почему вы направили ко мне домой этого типа?

– Какого типа?

– Перестань, Модрия. Зачем играть со мной в прятки?

У жены Оделла были широкие бедра и очень узкие плечики. Когда она пожимала этими плечиками, становилась похожа на перекормленную розовоглазую лягушку.

– Не знаю, о чем ты говоришь, Изи.

– Тогда я буду продолжать стучать вот в эту дверь до тех пор, пока Оделл не объяснится. – И я вознамерился сделать это, но, несмотря на крупную комплекцию, Мод довольно резво подскочила к двери.

– Оставь его сейчас в покое, Изи. Ты же знаешь, как он переживает из-за размолвки с тобой. – Она взяла меня за руку и потянула вниз по лестнице.

– Ему никто не мешает общаться со мной.

– Не знаю, что там у вас произошло. Оделл не посвящает меня в это. Я говорила ему, что бы между вами ни случилось, друзья так не поступают, а вы ведь друзья.

Я тогда перестал общаться со старым другом. Во всяком случае, не разговаривал до сегодняшнего утра.

– Если он не хочет говорить со мной, зачем кого-то посылать ко мне?

– Повторяю, Изи, мы никого к тебе не посылали.

– Нет, посылали. – Я произнес это достаточно громко, чтобы меня было слышно в доме.

Я достал фотографию, которую вручил мне Линкс.

– Этот снимок сделан на парадном крыльце Эльбы Томас, а Эльба в то время была девушкой Оделла. И мы с тобой оба знаем, что Бетти – двоюродная сестра Оделла.

Мод сложила ладони в безмолвной мольбе. Оделл подошел к сетчатой двери. Он вел себя так, словно меня здесь и нет вовсе.

– Модрия, ступай в дом и приготовь мне завтрак.

Судя по тому, что в четверг утром Оделл сидит дома в халате, я сообразил, что, видимо, он вышел на пенсию. Он пошел обратно в дом. Мод хотела последовать за ним, но я схватил ее за руку.

– Поговори со мной, Мод. Или я буду торчать тут весь день.

– Я практически ничего не знаю, – отнекивалась она, но я продолжал держать ее за руку, и она добавила: – Этот человек, мистер Линкс, явился вчера вечером и сказал, что разыскивает Элизабет.

– Значит, она все-таки живет здесь?

Мод кивнула.

– Марлон схватил туберкулез, и врачи сказали, что ему будет полезен климат Калифорнии. Они приехали сюда еще до войны, еще до нас. Но мы практически их не видели. Она работала у этой богатой белой женщины и даже не сказала Оделлу, кто эта женщина и где живет. Если бы примерно две недели назад к нам не заехал Марлон, мы бы посчитали, что ее уже нет в живых.

– Зачем приезжал Марлон?

– Сказать, что скоро уедет отсюда. А если Бетти спросит о нем, мы должны говорить, что он уехал неожиданно, но с ним все в порядке и он свяжется с ней.

– Почему он сам не мог сказать ей этого?

– Не знаю. – Невежество было добродетелью, которую Мод впитала с молоком матери.

– Что еще сообщил Марлон?

– Ничего. Мы просто пили лимонад и болтали. Сказал, что, как и Оделл, вышел на пенсию.

– Вышел на пенсию? От каких дел?

– Он не уточнил.

– Что хотел Линкс?

– Он сказал, что Бетти бросила работу, а хозяйка хочет ее вернуть. Еще сказал, что заплатит пятьдесят долларов за любую информацию о ней. Оделл дал ему этот снимок, но сказал, что мы не знаем, где она находится. Тогда Линкс заявил, что это очень скверно, и она, возможно, потеряет права на пенсию от богатой семьи.