…Несколько дней длились торжества, которые, правда, пригасились на час довольно мрачным эпизодом, о котором Пётр не любил вспоминать. В самый торжественный момент, когда преображенцы несли захваченные под Полтавой знамёна, царь сорвался. Да, это был приступ болезни, о которой многие знали, но происходило случившееся на глазах тысяч людей, и уж, конечно, не было во всей этой ситуации виновных, но великий государь великого государства выглядел в тот момент ужасным образом. Он никогда потом не мог объяснить даже самому себе, что произошло. Ему почему-то показалось, а может, оно так и было на самом деле, что один солдат несёт шведское знамя не так, как подобало бы. Причём Пётр не понимал и то, в чём заключалось это самое «не так». То ли солдат нёс чужое знамя таким образом, что оно не выглядело поверженным, то ли наоборот, не выказал должного почтения к хоть и чужой, но святыне…

Приступ охватил царя не постепенно, как обычно, а сразу. Страшный взрыв гнева заставил его сотрясаться в конвульсиях, он бросился к солдату, пытался что-то говорить, у него это не получалось, и от этого он приходил в бешенство ещё больше: выхватил свой длинный, узкий парадный меч и обнаженным лезвием стал бить плашмя солдата, который и не пытался защищаться – он страшно испугался. Не за себя, за государя…

Подскочил герой Полтавы Меншиков, обнял царя в охапку, не давая ему размахивать оружием, и держал так, пока движения царя не стали слабеть. Суетились вокруг придворные, мельтешил со своим флаконом лекарь, распространяя вокруг острый запах нюхательной соли, а Данилыч не отпускал Петра, пока не почувствовал полное отсутствие сопротивления, и всё рассказывал ему какие-то истории, эпизоды баталии, и смеялся громко, а слёзы сбегали по щекам… Уже через несколько минут всеобщего душевного смятения и тишины взгляд царя стал осмысленным. Узнав Алексашку, спросил:

– Что случилось?

Меншиков обрадованно склонился к уху, зашептал поспешно. Пётр нетерпеливо спросил снова:

– Солдат-то этот как – жив ли?

– Жив, жив, мин херц, что ему сделается! Несколько царапин да мундир изодранный. Он же преображенец, многое испытал, всё ему нипочём! Ты ему только милость окажи, а он-то понятливый…

…Торжества, прерванные так неожиданно, вскоре были продолжены. К празднеству уже стали обсуждать подробности Полтавской баталии, ранее неизвестные. Стало понятно, – что за таинственный всадник появился перед генеральным сражением в расположении русских войск. Он выскочил ночью на огонь костра, резко остановил коня. Казаки увидели вооружённого человека без знаков различия, без головного убора, в простом гражданском сюртуке. Егорка Осипов, взяв оружьё наизготовку, гаркнул:

– Кто таков?!

Всадник, будто очнувшись, круто развернул коня, но Егорка успел-таки выстрелить вдогон, видно было, как дёрнулся человек и чуть не вылетел из седла, но всё же удержался, и напуганный конь унёс его в темь… Среди пленённых после сражения шведов нашлось немало людей, подтвердивших, что это был сам король Карл, который, повинуясь минутному капризу и приступу удали, без сопровождения и охраны отправился в ту ночь на разведку, сбился с направления и наскочил на передовые русские посты. Егоркина пуля достала его, попала прямо в пятку, прошла через стопу и осталась между пальцами. Эскулапы, один из которых попал позже в плен и передал подробности, сделали операцию, благополучно пулю извлекли, но Карл уже был на долгое время лишён возможности передвигаться, а посему не мог лично руководить войсками. Рассказывали о разорвавшейся гранате, когда были убиты драбанты Карла, а он сам был сброшен с носилок. Вспоминали о паническом вопле, раздавшемся после этого, и отступлении шведов. Говорили, как переправляли Карла через реку на достаточно утлом челне, как возле Переволочны конники Голицына и Меншикова настигли остатки шведской армии и вынудили противника сдаться…

Сам Пётр не опускался до мстительности и унижения пленных, называя их командиров своими учителями и поднимая за них кубок за праздничным столом. Во всём этом было не только благородство, но и расчёт: силу противника нужно всегда преувеличивать, чтобы твоя слава, слава победителя, засияла ярче.

Но одну мысль царь не выносил наружу, не тряс ею перед людьми. Разбирая неоднократно для себя всю битву под Полтавой, он лучше, чем кто-либо другой, мог указать на причины победы. И только однажды, находясь в расслабленном состоянии наедине со своей Катеринушкой, он по какому-то поводу разговорился с ней на эту тему, а после, как это часто бывало, речь его превратилась в пространный монолог:

– Полтава – это, я чаю, навсегда останется… Великая виктория. Но, понимаешь, как и всё в истории, с прошествием времени люди уже не будут помнить – кто побеждал, чем побеждал. Исчезнут живые свидетели. Одни честные, другие – не очень. И вот именно эти вторые начнут записывать свои воспоминания-измышления, прибавляя заслуг себе и тем самым уменьшая их у других. А следующее поколение на этих ложных записках тоже врать начнёт… И останутся в истории год 1709-й и название города – Полтава. И всё! И никакого опыта не извлечёшь, даже если захочешь! Темно и пусто там, под этой датой. О чём думали тогда, что делали, кто героем был, кто струсил? Я потому и стараюсь всё понять, чтобы когда-нибудь в старости…

Екатерина рассмеялась:

– Ой, далеко тебе, Петруша, до старости! Ты у нас молодой!..

– Да я, Катеринушка, серьёзно об этом. Мемории записать надо бы, чтобы понятно стало: не только удалью, мужеством, силой и сноровкой добываются русские победы, но и волей, умом, умением смотреть далеко вперёд!

Да, шведам не повезло с малым участием короля в сражении. Да, у армии нашей был численный перевес, да, пушек у русских было в несколько раз больше… Кто-то пожмёт плечами и не будет удивлён победой: был перевес – была и победа.

Но побед в бою за время войны, а это уж скоро десять лет будет, добыто нами было немало. Почему ж именно эта стала полным разгромом шведов, вторгшихся в Россию? Как начиналась эта виктория? Ведь с самого начала брат мой Каролус бил нас, крепко бил! И не поверни он обратно в Польшу, не знаю, – был бы у нас с тобой этот разговор. Значит, дело в его ошибке? Да нет, он ещё долго был в силах…

И вот именно тогда, в дни проигрыша, после Нарвы, окончательно понял я, что победы и поражения рождаются задолго до решительного дня, что большие победы готовятся большими делами и долгими годами. Сказать, что мы совсем не готовились к войне – неверно. Я с малолетства готовился сам и готовил других.