могу заставить лошадь быть добровольным партнером. Начал изучать настоящие стратегии дрессировки, чтобы привести их в порядок, и подсел. Уехал и стал работать на скотоводческом ранчо. Выступал с лошадьми. Но в конечном итоге я хотел быть здесь, а не в дороге. Мне неинтересно работать со скотом, а шоу-версия меня не привлекает. Мне нравится простота начала работы с молодыми. Заложить фундамент. Видеть, как они расцветают. Каждый день — это что-то новое и захватывающее, но это и хорошая, честная работа. Я люблю то, что делаю.

Несколько секунд она смотрит на меня безучастно. Затем:

— Должно быть, это невероятное чувство. Любить то, что ты делаешь, вот так.

— Тебе не нравится то, что ты делаешь?

— Думаю, как и ты, я люблю простоту этого. В пении. Разбираться в песне и осваивать ее. Эмоции, которые испытываешь, когда берешь слова и превращаешь их в песню. Но все больше и больше... очарование пения ради шоу просто... исчезает.

Я киваю, не зная, что на это ответить. В любом случае, не мне говорить ей, как с этим справляться. Просто мне кажется трагичным, что все вокруг умудрились разрушить то, что когда-то приносило ей радость.

— Хочешь попробовать? — Я протягиваю ей щетку. — Лошади полезны для души.

Скайлар колеблется. Она не особенно низкая женщина, но сейчас выглядит маленькой.

— Тебе не обязательно. Ты можешь заняться чем-нибудь другим. Просто я всегда считала расчесывание лошадей чем-то вроде терапии. Но в доме тебе всегда рады. В любом месте на участке.

Ее голова медленно покачивается.

— Именно здесь я хочу быть.

— Я думал, ты хочешь побыть одна.

Она улыбается мне самой мягкой улыбкой, прежде чем сосредоточиться на Купере.

— Я была там несколько часов. Это был... Ну, это был познавательный опыт. Оказывается, я не умею быть одна. А вот побыть в тишине с кем-то еще — это, пожалуй, здорово.

От ее признания мне становится грустно. И для нее, и для меня. Потому что мне слишком хорошо знакомо это чувство.

Одиночество.

Она берет кисть с шаткой улыбкой и делает шаг мимо меня к Купер.

Я молча беру другую щетку и присоединяюсь к ней.

Следующие несколько часов мы тратим на уход за каждой лошадью в сарае. Мы не разговариваем. Она смотрит, что я делаю с каждой щеткой, и повторяет мои движения.

Это тот вид общения, которого я жажду. Это интимная близость без всяких усилий.

Это один из самых спокойных послеобеденных дней, которыми я когда-либо наслаждался.

* * *

После недели, когда Эмми и Олли обчистили холодильник и кладовку, я решил, что пришло время пополнить запасы. Я толкаю тележку с продуктами вверх и вниз по проходам, пополняя запасы всех их любимых продуктов, чтобы быть готовым к их возвращению. Опустив голову, чтобы еще раз проверить свой список, за углом я слышу звон металла о металл.

— Черт, простите, — бормочу я, поднимая глаза и обнаруживая прямо перед собой Скайлар, толкающую тележку, лицо которой частично скрыто за шапкой команды "Сверкающие бирюзовые единороги".

Вчера мы вместе чистили лошадей, но сегодня я не видел ни ее ни шерстинки. Полагаю, она отправилась к Форду, чтобы разработать план и ознакомиться с местностью. Но кроме этого, я понятия не имею, чем она занималась. Я знаю, что она спала в доме. Она пробралась в дом поздно, чтобы, как она выразилась, "не вторгаться в мое пространство", а я ушел пораньше, чтобы поработать с лошадьми, пока не стало слишком жарко.

— Ты преследуешь меня? Мне стоит беспокоиться? — говорит она с самодовольной улыбкой на лице, выпячивая одно бедро.

Черт, она горячая.

Я облизываю губы, внутренне напоминая себе, что не стоит вести себя как звезда рядом с ней. Это было бы довольно легко сделать, и это сразу же заставит ее замолчать. Ей не нужен еще один поклонник.

— Это считается преследованием, если тебе это нравится?

Я закатываю глаза и на мгновение заглядываю в её тележку. Она полностью заполнена. Это значит, что когда я вчера вечером спросил, не хочет ли она остаться на ужин, и она ответила, что у неё полный холодильник и всё будет в порядке, она солгала.

— У тебя там целая тележка, Скай. Не думал, что в твоём переполненном холодильнике найдётся место для всех этих пакетов с салатом.

Она уклоняется от ответа, дразня меня.

— Если бы ты хорошо умел следить, то точно знал бы, сколько места у меня в холодильнике.

Я бросаю на неё свой лучший взгляд, говорящий: «Да ладно тебе».

— Послушай, Уэст. Ты мне нравишься. Ты хороший друг, учитывая, что я знаю тебя всего четыре дня. Но если я захочу сидеть в одиночестве, поедая заплесневелые пончики, которые остались в бунгало вместе с мышью твоей сестры, и выпивая целую бутылку вина, которую я нашла в шкафу, то именно это я и сделаю. И я не буду ничего объяснять или извиняться. И мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Снова. Мне нужно было устроить вечеринку жалости и относиться к своему телу как к мусору, потому что мне никогда этого не позволяли, и это освобождало. Понял?

— Это звучит как по-настоящему трагическая версия ведерка с мороженым и фильмов ”Холлмарк".

— Единственное, что во всем этом трагично, — это то, как я чувствовала себя сегодня утром. Похоже, чувство свободы имеет свои последствия.

— Отсюда и салат?

Она кивает.

— Отсюда и салат.

Я кивком указываю на нее.

— Как твой нос?

Она поднимает руку и осторожно постукивает по нему пальцами.

— Всё ещё немного болит. Но после бутылки вина я чувствовала себя чертовски хорошо. Я бы сказала, что это был незабываемый опыт.

Я обхожу свою тележку, даже не задумываясь. Сделав всего несколько шагов, я оказываюсь прямо перед ней и отвожу пальцами поля её шляпы, чтобы увидеть её лицо. Она не вздрагивает и не отходит. Она лишь наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня.

Есть что-то такое, от чего замирает сердце, когда женщина,