она говорит. К тому, что она права, я не привык. Много лет я существовал без этого: без дома, без человека, к которому важно вернуться, без восьмилетнего ребенка, который обыгрывает тебя в шахматы и говорит, что проигрывать без злости — хорошее качество.

Без всего этого было проще в одном смысле. И совершенно невозможно в другом — это я понял несколько недель назад и с тех пор не разубеждался.

— Нора.

— Да.

— Я купил билет не на один день. Я знаю, что не умею жить как все, — продолжил я. — Не умею и не знаю как. Но я умею учиться. И мне нравится учиться именно здесь.

Пауза.

— Именно здесь — что значит?

— Рядом с тобой.

Она долго смотрела на меня. Потом что-то в ее лице изменилось — едва заметно, но я умел это читать. Не улыбка, что-то глубже.

— Хорошо, — сказала она.

Мы сидели в тишине в маленьком норвежском доме, с шахматной доской, с Лоттой, которая спала наверху, с голыми деревьями за окном.

Я думал о том, что совсем, можно сказать, недавно я стоял в мертвом углу камеры на подземной парковке и держал эту женщину на прицеле. Думал о расчетах и переменных, о том, что убивать ее было неправильно по рациональным причинам.

Рациональные причины давно закончились.

Нора просто так, без объяснений, положила голову мне на плечо. Я не шевелился. Я смотрел на шахматную доску и думал, что завтра Лотта снова меня обыграет и что это совершенно нормально.

Что-то во мне, что долго молчало, говорило, что это правильное место. Я не знал, как с этим жить. Не умел, не пробовал, не было инструкции.

Но мне нравилось, и пока этого было достаточно.

Глава 34

*Нора*

Следующее утро началось с того, что Лотта обнаружила Гектора на кухне раньше меня.

Я спустилась в семь, а она уже сидела за столом с тетрадью, Гектор стоял у плиты и смотрел на кофемашину с напряженным видом, как человек, который столкнулся с незнакомой технологией и не собирается этого признавать.

— Ты нажимаешь не ту кнопку, — сказала Лотта, не поднимая головы от тетради.

— Я знаю.

— Тогда почему нажимаешь ее снова?

Пауза.

— Надеялся, что в этот раз сработает.

Лотта подняла голову, посмотрела на него оценивающим взглядом, который у нее был для всего непонятного.

— Это называется повторять одно действие и ожидать другой результат, — сообщила она. — Это нелогично.

— Знаю, — согласился он. — Вот эта кнопка?

— Вот эта.

Кофемашина ожила. Гектор смотрел на нее с недоверием, с каким смотрел на мои финансовые схемы, когда я объясняла их в первый раз. Внимательно, запоминая, без лишних слов.

Я стояла в дверях и думала, что это самое странное и самое правильное утро за очень долгое время.

Он почувствовал меня и обернулся. Посмотрел так, как смотрит всегда, коротко и точно, и в этом взгляде было что-то, что каждый раз заставляло меня делать то, в чем я никак не могла разобраться аналитически.

Просто заставляло. Сердце бьется чуть быстрее, дыхание становится чуть другим. Так тело реагирует на что-то важное раньше, чем голова успевает это осознать. Ночь мы провели вместе, он спал на первом этаже в гостиной, я лишь под утро ушла от него наверх.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Лотта смотрела на нас по очереди, фиксируя данные.

— Вы опять так смотрите, — сообщила она.

— Как? — спросила я.

— Как будто больше никого нет, — сказала она абсолютно серьезно и вернулась к тетради.

Мы с Гектором не смотрели друг на друга. Я смотрела в окно, он смотрел на кофемашину. Но что-то в воздухе кухни было теплым и немного смешным.

* * *

Три дня сложились в свой ритм.

Лотта шла в школу, я работала, но уже по-другому, не схемы и архивы, а консультации для небольшой норвежской фирмы, которая искала финансового аналитика.

Первая настоящая работа за семь лет. Гектор был рядом: читал, ходил по городу, иногда сидел за столом с Лоттой, когда та возвращалась из школы, и она объясняла ему норвежский язык, как ребенку.

— Повтори, — говорила она.

— Хэй, — говорил он.

— Нет. Хэй. Короче.

— Хэй.

— Лучше. Теперь — ворснак.

— Ворснак.

— Это значит «сосиска».

— Зачем мне это знать?

— Это базовая лексика, — отвечала Лотта.

Я слушала это из соседней комнаты и думала, что никогда не слышала, чтобы он чему-то учился у восьмилетнего ребенка и делал это с таким спокойствием.

В этом было что-то неожиданное и в то же время совершенно в его духе. Он умел принимать ситуацию такой, какая она есть, и работать с тем, что есть. Даже если это был урок норвежского от Лотты.

В третий вечер, когда Лотта уснула, мы сидели на кухне и пили чай, и он сказал:

— Она очень умная.

— Да.

— В тебя.

— В себя, — сказала я. — Она сама по себе.

Гектор посмотрел на меня так, словно что-то обдумывал, взвешивал.

— У нее твоя точность. Ты так же смотришь, когда что-то не сходится.

Я задумалась над этим. О том, что он заметил это за три дня. О том, что он вообще замечает такие вещи, и не потому, что профессионально обучен наблюдать, а потому, что смотрит.

— Герман, — он поднял взгляд.

— Спасибо, что приехал.

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— Я скучал.

Два слова. Без украшений, без предисловий. Просто — скучал. Это было весомее любого длинного объяснения.

На четвертый день мы оказались на кухне одни, Лотта была у Сигрид, подруги, которая умеет свистеть двумя пальцами.

Я мыла посуду, Гектор стоял рядом, вытирал. Мы как-то молча пришли к этому разделению, без договоренностей, просто каждый делал свое.

В какой-то момент он взял чашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись. Секунда, не больше. Он не торопился убирать руку, я тоже.

Потом он поставил чашку, развернулся ко мне, взял мое лицо в ладони, так он делал уже несколько раз, и я так и не привыкла к этому, каждый раз это было неожиданно точно, и поцеловал.

Медленно. Без спешки.

Я думала: мы на кухне, посуда еще не домыта, через час вернется Лотта. Думала обо всем этом и в то же время не думала ни о чем, кроме его рук, его тепла и того, как давно я не позволяла себе просто — быть. Без следующего шага, без расчета, просто так, на кухне с немытой посудой.

Когда он отстранился, я смотрела на него и чувствовала, что улыбаюсь.

Не потому, что решила улыбнуться, — само собой.