слишком тяжёлыми, но их требовалось немало, так что пряча своё магическое творение, Лаана утомилась настолько, что в голову невольно закралась крамольная мысль: мужик ей в хозяйстве совсем бы не помешал. Однако где его взять, мужика? Разве что постоянного работника нанять. Но у любого работника есть глаза и уши. А знать о волшебном дереве жизни-смерти кому-то ещё кроме Богини совершенно не обязательно. Словом, логический тупик. Теперь, впрочем, и с дороги, и со двора дерево было надёжно скрыто от посторонних глаз стогом сена. Разве что из окон дома, с обратной стороны второго этажа дерево можно было разглядеть. Но поскольку на втором этаже обитала сама Лаана, подобная убогая маскировка годилась. Так что отныне «магический кадавр» мог в спокойном одиночестве пугать ворон.

За свои три миллиарда лет Лаана, разумеется, видела вещи гораздо страшнее этого «двойственного» дерева — взять хотя бы семнадцатый сектор Андромеды, где цивилизация фотонных существ, увлёкшись экспериментами с ритуальной магией, случайно превратила свою звезду в гигантский пульсар магической энергии. Тот принялся каждые пятнадцать минут извергать чудовищные волны маны, накрывая планетарную систему смертоносными всплесками хаотических заклинаний. В итоге цивилизация двухсот семнадцати планет, вращавшихся вокруг бывшей звезды, весьма прискорбно скончалась, причём мучительно и небыстро — процесс растянулся на пару-тройку недель, в зависимости от удалённости конкретной планеты. Происшествие вышло глобальным, но при этом критически абсурдным, так что трудно угадать, какие мысли будоражили два триллиона обречённых бедолаг перед смертью — ужас перед неизбежной кончиной или изумление перед её нелепостью. Соответственно, к одному локальному недоразумению с энтропией и ботаникой на приусадебном участке Лаана отнеслась в целом философски.

К концу недели ажиотаж вокруг лавки «Я настаиваю» начал спадать. Местные крестьяне, поняв, что бесплатных чудес и воскрешений из мёртвых не предвидится, переключились на более насущные проблемы вроде сбора пшеницы и починки крыш перед сезоном дождей. Лаана с облегчением вздохнула, вернулась к торговле ароматными чаями и даже успела насладиться парой вечеров, просто сидя на крыльце с кружкой «Вишнёвого сада» и наблюдая, как солнце красит пшеничное поле в цвет расплавленного золота. Нет, «Дымный король» ей явно нравился больше, но его надо было пить чистым или максимум со льдом. Напиваться же не хотелось — хотелось растянуть удовольствие, поэтому она потягивала «Вишнёвый сад», разбавляя его свежевыжатым яблочным соком, который удалось изготовить из яблок, синтезированных Книгой с самой первой страницы. Всё было просто замечательно, однако... как известно, отпуск бессмертного в мире смертных — весьма хрупкая штука. Стоит лишь расслабиться, как из-за кустов непременно вылезет зеленокожий качок с ятаганом, магический злодей без носа, зато с бузинной палочкой, или, что хуже, налоговый инспектор Империума с папочкой для бумаг.

Самый важный гость пожаловал к ней, разумеется, в пятницу, ближе к закату, когда казалось что всё плохое, во всяком случае, первая неделя в шкурке смертной предпринимательницы — уже позади. Ан, нет.

Глава 11. Карета графини

Лаана услышала цокот копыт из раскрытого окна даже раньше, чем увидела всадников. Звук был не обычный, скажем так, «не крестьянский», в смысле — не тяжёлое шлёпание копыт усталой клячи со скрипом перегруженной повозки, а чёткий, ритмичный, металлический стук подков по укатанной дороге. Она выглянула в окно. Из-за поворота тракта, прямо из-за мрачной стены торнвудского леса, выезжала кавалькада. Впереди — четверо всадников в кожаных кирасах и кольчужных воротниках, с длинными копьями, украшенными алыми вымпелами. За ними — роскошный, крытый тёмно-зелёным сукном экипаж с гербом на дверце, запряжённый четвёркой вороных красавцев. И замыкал процессию ещё один всадник, чья осанка выдавала в нём офицера, вероятно, командовавшего всем этим «цирком с конями».

Остановилась кавалькада, разумеется, у её калитки. Лаана даже не удивилась.

Двери экипажа, однако, остались закрытыми и оттуда никто не вышел. Зато у калитки, словно по волшебству, материализовался староста Тобиас, который как оказалось, ехал позади всей процессии, тоже в седле, но на муле.

Тобиас был не просто наряден — он, вероятно, облачился в свой лучший праздничный камзол, который берегли в сундуке именно для подобных случаев. Лаана, по крайней мере, никогда не видела его таким щёголем, бедолага даже нацепил парик. Впрочем, старого доброго Тобиаса выдавали ноги — они по-прежнему оставались в его стоптанных кожаных башмаках, предмете зависти всех прочих деревенских мужиков, щеголявших в основном в лаптях. Мужских чулок, составлявших неотъемлемую часть местной «благородной» моды, на Тобиасе тоже не наблюдалось, из чего Лаана заключила, что бедолагу застали врасплох, выдернули из дома внезапно и о приезде визитёров он заранее не знал, а просто наскоро накинул сверху парадно-выходной камзол, водрузил парик и на муле загарцевал вслед за господами военными.

Что характерно Тобиас кланялся так низко, что парик постоянно норовил слететь, обнажив перед лучами закатного солнца лысину старосты, в которой он имел обыкновение щеголять вместо парика. Спина напоминала вопросительный знак, что выглядело довольно странно, потому что Лаана привыкла видеть Тобиаса человеком уверенным в себе, добродушным, но знающим себе цену.

— Хозяюшка! Лааночка! — запричитал тем временем староста, протискиваясь к крыльцу меж более крупных фигур дворян-кавалеристов и нервно оглядываясь на «главного» офицера в плаще. — Одевайся, подбери фартук, выходи, красавица, да не медли! Только не пужайся! Всё хорошо! Начальство наше к тебе пожаловало! Ажно из самого Железного Броду за тобой прислали! С заставы Торнвудской! Честь-то какая, честь!

Про честь, собственно, Лаана уже осознала.

Отряхнув фартук, она вышла на крыльцо. Разум был совершенно спокоен, даже настроен скептически и несколько иронично. Действительно, «честь» — к Создательнице Всего прислали пару служак из пограничного захолустья в глухой провинции. Однако тело девушки... тело девушки считало иначе, потому что сердце её, подстёгиваемое гормонами, неожиданно и абсолютно предательски ускорило ритм.

— Кошмар, — мысленно покачала головой Богиня. — Надеюсь я в обморок не упаду, когда офицеришка этот со мной заговорит.

«Офицеришка» между тем как раз соскочил со своего великолепного вороного и величественно прошествовал к калитке. Соскочил, кстати, здорово и ловко, — было очевидно, что в седле паренёк проводит больше чем в собственной кровати. Впрочем, за всё те же, набившие оскомину три миллиарда лет, лично Лаана наскакалась на невероятном количестве ездовых животных, так что любому местному профессиональному жокею могла быть дать фору. В лошадях Лаана и правда была «богиней». Не «верховной», не «абсолютной» и не «матерью». Но