Если не попала инфекция и если щипцы не были ржавыми, тогда все в порядке. Но надо промывать рану, менять повязки.

– А как в отношении Бетти?

– Прости, Изи. Я не собирался втягивать тебя в эту историю, просто подумал, вдруг ты сможешь найти для них Бетти, но, оказалось, я тогда еще не знал всего.

– Чего «всего»?

– Не могу тебе сказать.

– На карту поставлена моя жизнь, Оделл.

– Знаю и сожалею об этом, но тут происходят всякие события, о которых ты не знаешь.

– Ты имеешь в виду Марлона?

Оделл слегка напрягся, но промолчал.

– Оделл, старина, я попал в передрягу.

– Изи Роулинз, – послышался голос, словно из могилы.

Мы с Оделлом поднялись, как по команде, и увидели у двери бедного старика Мартина в белой рубашке, черных брюках и тупоносых коричневых полуботинках. Воротник был чересчур велик для его цыплячьей шеи. Брюки тоже болтались, грозя соскользнуть на пол, их пришлось запахнуть и стянуть на поясе ремнем. Стоять он мог, лишь опираясь на костыли. У него тряслись руки. Он посмотрел на меня, хотя ему было трудно держать голову, он то и дело наклонял ее, чтобы передохнуть.

Мы с Оделлом подвели Мартина к перилам крыльца. Привалившись к ним, он жестом попросил нас отойти.

– Я целую вечность не видел тебя, Изи. Не на свадьбе ли Джасмин мы встречались последний раз? Думаю, ты был хорошим пареньком, Изи. Очень ловкий и ба-альшой шалун.

Я засмеялся. А что мне еще оставалось? У Мартина рак. Значит, он скоро помрет.

– Марти, как тебе удалось вытащить сюда Пэй с мужем? – удивился я. – Насколько помню, она говорила, что одного твоего вида не переносит.

Мартин улыбнулся, обнажив прекрасно сохранившиеся зубы. Это был настоящий оскал черепа.

– Сообщил им о моей страховке. – Он говорил неторопливо, делая ударение на каждом слоге.

– О какой страховке?

– Две с половиной тысячи долларов, которые получит Пэй после моей смерти.

– Неужели?

– Нет. Это я им так сказал. И знаешь, они примчались, едва узнали о моей болезни. Пэй каждое утро первым делом бежит ко мне в комнату и смотрит, не отдал ли я уже концы, а потом, когда я открываю глаза, шарахается прочь. – Мартин смеялся, хотя и знал, что умирает.

Оделл схватил руку своего старого друга. Свободную руку Мартин протянул мне. У меня было такое чувство, будто его холодная клешня вытягивает из меня жизненное тепло.

– Тебе, наверное, тяжело, – заметил я.

– Знаешь, что тяжелее всего, Изи? – Его голос звучал глухо, словно в горле застряла вата.

– Что?

– Я не в силах даже поднять пистолет, не в силах спустить курок. И Оделл не хочет сделать это для меня. Понимаю, он не может, потому что его посадят за это в тюрьму. И Пэй не сделает этого из опасения потерять страховку.

– Может быть, они не хотят, чтобы ты умер, Марти?

– И они называют это жизнью?

– Мартин! – В дверях появилась Пэй. – В твоем состоянии тебе нельзя выходить на улицу. Оделл, уж тебе-то стыдно не знать, что его нельзя выпускать.

Она вышла на крыльцо и засуетилась возле Мартина. Он позволил ей командовать. Казалось, ему даже импонирует это. Мартин прожил много лет в одиночестве, и, хотя он словом никогда не обмолвился о том, что Пэй бросила его, думаю, этим своим поступком она разбила ему сердце.

А вот теперь она ревниво оберегает его. Корыстная любовь все-таки лучше, чем вообще никакой любви.

Мы с Оделлом спустились к своим машинам.

– Оделл, я хотел бы знать, что происходит.

Оделлу, должно быть, перевалило за шестьдесят. Я был моложе его, но уже чувствовал груз прожитых лет. Он обернулся и взглянул на меня глазами невинно обиженного ребенка.

– Прости, Изи. Когда вся эта кутерьма закончится, ты сам убедишься, что у меня не было выбора.

Сев в машину, он завел мотор, оставив меня наблюдать, как он удаляется прочь.

Глава 24

Я не знал, куда идти. Боялся, что полиция выяснит, где я живу. Не мог остановиться у Джона: все знали, что мы с ним друзья. Я не мог поехать к Этте, потому что, если Крыса находится там и если напьется, как обычно по вечерам, он может застрелить меня, ведь я не преподнес ему на тарелочке с голубой каемочкой людей, которых он жаждал убить.

Я ехал наугад в центр города, пытаясь разобраться в том, что произошло. От нечего делать вытащил из бардачка фотографию, найденную в спальне Терри Т., и поставил ее на приборную панель, чтобы, не торопясь, разглядеть ее. А вдруг это ключ к разгадке?

Собственно, это был еще один снимок Бетти, более поздний. Она стояла на лужайке перед небольшим блочным домом с плоской крышей под руку с щеголеватым мужчиной. Тот, кто фотографировал, должен был находиться посреди улицы, по обе стороны которой стояли другие дома. За ними возвышалась опорная башня высоковольтной линии с болтающимся на ней серым флагом, превратившимся в лохмотья. Мужчина и женщина на фоне дома. Она откинула голову и махала фотографу рукой.

Судя по всему, женщина не первой молодости, но даже этот небольшой любительский снимок заставил мое сердце екнуть.

На светофоре вспыхнул красный свет, я остановился, и до меня донесся громкий женский голос:

– Эй, миста! Миста!

На женщине была черная блузка с глубоким вырезом на груди и черная же юбка в обтяжку. Черные волосы свисали на смуглое лицо.

– Хотите подружку? – спросила она, высунувшись в открытое окно машины чуть не до талии.

Возможно, от невероятной усталости мне показалось, что я уловил в ее глазах порядочность.

– Сколько за целую ночь?

Она нахмурилась, потом улыбнулась:

– Семьдесят пять долларов.

У нее было лицо мексиканской девушки-подростка, но выдавали глаза. Ей явно около тридцати, а может быть, и за тридцать.

– У тебя есть комната?

– За комнату двадцать два дополнительно.

– Тогда садись.

Она ухмыльнулась и живо юркнула в машину, вне себя от волнения, словно настоящая молодая девушка, радостная и довольная тем, что приглянулась мне. Однако едва машина тронулась, лицо ее сделалось серьезным. Она то и дело поглядывала по сторонам, опасаясь полицейских или сутенера. С ней я почувствовал себя в безопасности, словно с вооруженным напарником, и мог, наконец, вздремнуть.

– Если хотите поехать в «Эль Лобо», – сказала она на отличном мексикано-испанском наречии, – то еще плюс двенадцать долларов, кондиционер там стоит прямо в комнате, к тому же шумит так, что голосов не слышно.

Когда мы добрались туда, цена возросла еще на двадцать долларов: ночной дежурный потребовал чаевые.

– Я